Ледолом
Шрифт:
На счетах постукивают друг о друга костяшки, Авдей соображает вслух:
— Сколько же нам этого дикаря понадобится? Двадцать — тридцать возов? Кладем для среднего двадцать пять…
— Может, полегче, на столбах будем ставить? — спросила Елена Степановна.
— На камне, — уверенно говорит Авдей, довольный своей неуступчивостью. Он знает, что жене лестно рассуждать о широких его замыслах, и она только так, для вида сомневается. — Не на короткое время, навек обзаводимся. И для себя и для ребят… А крышу черепицей выложим…
— Зачем это? — удивляется Елена.
— Нарядней и от пожара спокойней. Съезжу в Увалы за черепицей, там это добро выделывают. А вот сколько черепка нужно — этого и сам не знаю. Надо в Увалах спросить. Придется черкнуть на память: «Спросить о черепке…» — Тулупов слюнит карандаш: — Так записать, что ли?
— Ну, пиши, — соглашается жена.
— Значит — бревна, камень, черепица… И получается у нас всего…
Что-то пошептав еще, Авдей вдруг отодвигает счеты, бумагу и откидывается к стене. Елена Степановна угадывает его мысли, говорит со вздохом:
— Какую прорву возить всего. Зарежешь ты лошадь. Ведь и вспахать еще надо успеть.
— Да, лошадь жалко. Редкостная кобыла. Ни у кого в Усладе такой нет. Умная, как человек. — За себя Тулупов не боится, верит, что не надорвется, силы у него хватит.
— Слушай-ка, — неуверенно начинает жена, — может, не сорок бревен, а поменьше и не во весь мах? Не обязательно все из кругляша рубить. Сени, скажем, амбарушку — неплохо и из пластинника.
— Все из крепкого материка, все из бревен, — упрямо твердит Авдей — не в его характере отменять то, что уже не раз обдумано и решено.
— Делают же люди из пластинника.
— То — люди, а это — мы с тобой.
Некоторое время они молчат. Подперев ладонями щеки, Елена Степановна смотрит на ребят — все четверо лежат рядышком на войлоке, разостланном вдоль стены на полу. Авдей напряженно думает. На лбу его сходятся морщины, в мрачноватых глазах вспыхивают и гаснут огоньки, черные брови шевелятся.
— Не обождать ли, пока помощнички вырастут? — промолвила хозяйка.
Тулупов качнул головой:
— Нет, дети должны расти не под худой, а под крепкой крышей.
— Тогда что же… Придется возчиков нанять.
— Чтобы нанять, надо занять, — хмуро возразил Авдей. — У кого? У Филиппа, у Каплиных?.. Ты запомни, я теперь дорогу к ним забыл. Да и не люблю в долгах ходить, сама знаешь.
— А наших денег не хватит на возчиков?
— Все до копейки подсчитано, Степановна. Плотникам платить, новые рамы вязать, стекла купить, печи класть… Мало ли чего. Разве вот что… — Авдей, морщась, потер лоб. — Кликнуть соседскую помочь? Сразу народом все поднять. Нет, — сейчас же возразил он сам себе, — никого весной не дозовешься. А слишком низко кланяться — у меня хребет тугой.
— Э, и не надо! — молодо и решительно сказала Елена. — Сами сдюжим! Я подсоблю. Где поднесу, где яму под столб выкопаю…
— Ты?.. — Тулупов взглянул на нее с несвойственной ему доброй и какой-то жалобной улыбкой. — Чтобы спину изломала? Чтобы на ладонях волдыри вздулись и треснули? Хватит с тебя — и на жнитве гнешься. Выходит, изба новая, а жена дряхлая? Не согласен. Не по нутру мне в таком разе изба.
Степановна встала, принялась перетирать посуду, ответила в тон мужу:
— Конек высокий, а хозяин горбатый.
Поднялся из-за стола и Авдей:
— Ты разбирай постель. Пойду на скотину погляжу.
Успела Елена и постель раскинуть, и много всяких дум передумать, и задремать, положив под горячую щеку ладонь, а муж все не возвращался со двора. Чего он медлил? Возможно, гладил свою умную лошадь и разговаривал с нею? Или в раздумье смотрел на небо, где мерцали тысячи разноцветных звезд? Или советовался сам с собою? Должно быть, так: Авдею Тулупову больше не с кем было посоветоваться. Он сам привык, чтобы соседи ходили к нему за подсказкой.
Как и было условлено, Филипп Парфеныч и Игнатий Тараканов явились к Анке для переговоров. Она отгребала лопатой от избы наметенный за эти дни снег. Увидев непрошеных гостей, чаще и сильней начала шаркать лопатой.
— Бог на помочь. — Филипп снял картуз.
Игнатий щурится в ласковую улыбочку:
— Гигиену наводите?
— Приходится, — многозначительно отвечает Анка. — Сначала вот лопатой, а потом — метелкой, почище, — мусору много накопилось.
— Может, в избу нас пригласите? Все-таки гости…
— Что поделать, заходите, коли уж пожаловали.
Как только вошли, Анка ревниво схватила со стола и унесла в чулан стопочку тетрадей и книжку, словно боясь, что гости запачкают их или унесут с собой.
Тараканов раскрывает свою записную книжечку и вскидывает на нос очки. Филипп показывает на него толстым отекшим пальцем:
— Он б-будет говорить, мне трудно. Он м-мои мысли знает, у него все записано…
Игнатий умильно смотрит на Анку из-под очков.
— С сынком их, — кивает он в сторону Филиппа, — дельце сердечное имели?
Анка прямо, по-мужски встала из-за стола и сразу погрубевшим голосом сказала:
— Вы бы без присказней! Я ведь примерно знаю, зачем пожаловали.
Филипп утвердительно мотнул Тараканову головой:
— Говори короче…
Тот заглядывает в свои записи.
— Без присказней? Согласны. Нам же легче… Сватьями пришли, сваточками… Грех давайте пополам: оба набедили, оба и в ответе. Расписываться надо…
— В чем расписываться? — брезгливо усмехнулась Анка. — В вашей мерзости? Давайте бумагу!..