Ледолом
Шрифт:
— Для тебя пустое, а для нее важное, — возражает Анка. — Скучно, говорит, у вас на собраниях… Вот отчего, Семен, к нам плохо молодежь идет.
— То есть как это скучно?! — возмущается пастух. — Большие политические события, кипит классовая борьба, а им скучно! Глупость это одна. И не надо нам таких весельчаков. Без них обойдемся.
— Да ты послушай хорошенько! Она не против докладов, она и в борьбе понимает. Только — спрашивает: «На гармошке у вас кто играет?» А я, понимаешь, не знаю. Одно ответила: «Кажется, у Ванюшки Чеботарева балалайка есть». Она и на балалайку согласна. Как ты думаешь, Семен, если Ванюшку с балалайкой привлечь? Можно это?
Пастух соскочил с подоконника, опять забегал по комнате.
— Гармошка, балалайка!.. Ну, ты подумала, что сказала? Дребедень — и больше ничего. Тут дело из рук валится, а она с гармошкой. Собрание бедноты надо проводить, а ни председателя, ни секретаря семью собаками не сыщешь. Как без них проводить?
Анка обиженно и угрюмо отозвалась с подоконника:
— Наши ребята и без председателя придут.
— Да разве в них дело? Наши всегда с нами. Тут важно новый народ собрать, разжечь хорошенько…
Анка уже и сама поняла, что, пожалуй, не вовремя заговорила о гармошке. Сейчас Семену не до того. Ладно, она еще вернется к своему. А сейчас действительно о другом надо. И Анка подробно передает, что услышала от Павлины:
— …Они собираются ножку нам подставить…
— Знаю! — отмахивается пастух. — Больше твоей Павлины знаю. Волчиная стая на нас собирается, а вожаком у них — Филипп. Ну, мы еще поохотимся!
— Мимо бы, Семен, не выстрелить?
— А я про что? С утра хлопочу… Ношусь по селу, как за разбежавшимся стадом…
Федосеич, молчавший до сих пор, последний раз взвизгнул над головой прутом, отставил корзину в сторону и, ковыряя в ушах своей ложечкой, засвистел:
— Тю-тю!.. Они к чему ведут? Я их повадочку знаю: перед выборами никого не найдешь, а потом, когда настанет день, явятся сразу. И тут давай крути-верти, созывай кого надо, а кого не надо — обходи. Не успел господи помилуй сказать, ан — опять Олеша Окулов в переднем углу на председательском месте сидит и печатью хлопает… Тю-тю!.. Это уже здесь не первый годок. Она вот знать должна, — показал сторож ложечкой ка Анку.
Гасилин пытливо глядит на старика:
— Ты чего распелся, божья птаха? Всерьез против них идешь или так — хвостом за углом, пока хозяин не видит?
Федосеич смеется добреньким смешком:
— А ежели я тебе откроюсь, какая народу польза будет? А если ты тоже… тю-тю!.. — кипишь, кипишь, да остынешь?
Пастух с размаху хлопает ладонью по столу:
— До конца! Или из меня дух винтом, или их под замок посажу. Говори, что знаешь? — подходит он к Федосеичу.
Тот направляется к двери, плотнее притворяет ее.
— Тю-тю!.. Перво-наперво жалованье мне, положенное миром, за шесть месяцев не платят: кажись, — прогуляли! Лаптями вот да корзинками кормлюсь…
— Мало, мало! — кричит пастух. — Это между прочим.
— Пьют… Кажный вечер лакают. То у Филиппа, то у председателя кооператива. Нашего председателя Олешу совсем споили. Что у Филиппа на уме, то у Олеши на деле.
— Знаю, пить на свои можно… Что насчет перевыборов говорят?..
— Насчет перевыборов… Тю-тю!.. У Филиппа линия такая — за Окулова руки тянуть.
— Ну, один Филипп много не натянет. Его голоса лишить надо…
Федосеич поднимается на цыпочки и с присвистом шепчет на ухо пастуху:
— Ему свой голос не надо, у него купленных голосьев хватит, он их гуртом по дешевке и на водку, и на хлеб, и на деньги покупает. Мигнет глазом — поднимут, мигнет другой раз — руки в карманы засунут.
Он отходит в сторонку и торжествующе смотрит на Гасилина:
— Это только присказка, а сказка впереди. Пьют, тащат, продают.
Что тут скажешь старику? Должно быть, правильно жалуется. Да ведь от слов до дела порой семь верст шагать. И пастух предлагает:
— Ревизию надо перед выборами навести!
— Ревизию… Тю-тю!.. Была уж ревизия. Кто в ревизии? Председателев племяш, судейский секретарь да Ванька Жмыхов. Про двоих и говорить нечего, а у Жмыхова два да два не четыре, а липовый лапоть. Расписаться не может — какой он ревизор!
Анка тоже встает с подоконника, подходит к ним:
— Мне на вас глядеть тошно!
— А что? — метнул глазами пастух.
— Да так. В дружбе один другого заверяет. До конца!.. Под замок сажать… А сами шепчутся. Тут надо не шептаться, а в трубу трубить, да не двоим, а народом. Понял?
Пастух ерошит короткой стрижки волосы:
— Неужели не понимаю? Верно! Ясно! Но как, говорю, людей собрать?
Анка кивает головою на сторожа:
— А вот он сейчас обойдет и покличет кого надо. Всего лучше нам бы с тобой пойти, да не так послушают, а к нему привыкли.
Пастух задумывается.
— И я так хотел. Опять же неудобно как будто, — без ведома председателя…
Анка сводит брови:
— Семен, ты в Красной Армии рядовым был?
— Был… рядовым…
— А воевал с белыми?
— Не успел, молод еще был.
— Если бы тебе командир на фронте приказал измену сделать, ты сделал бы?
Семен хватается за очкур галифе, сшитый по-военному, высоко, что-то ищет.
— Пристрелил бы шкуру! Так нас в армии учили.
— Понял теперь?
Пастух бросается к Федосеичу:
— Послужи для бедняцкого дела?!
— Отчего ж, — соглашается сторож. — Нас этому… тю-тю!.. власть учит — служи бедным людям. Только мы этим пользоваться не умеем.
Он аккуратно, даже с какой-то особенной любовью, наматывает онучи, подпоясывается мочальной веревкой и выходит, сказав напоследок: