Чтение онлайн

Вслед за первыми русскими поселенцами на эти земли шла церковь. В 1443 году епископ Иона крестил коми-пермяцкого князя в Чердыни, дав ему имя Михаил. Камские пермяки с тех пор стали участвовать в военных операциях на стороне крепнущего Московского государства, но сохраняли свою самостоятельность.

В 1472 году московский отряд во главе с князем Федором Пестрым, как сообщает Никоновская летопись, отправился на Пермь Великую. Войска князя Михаила были разбиты, и он признал себя вассалом царя Ивана III.

Когда Московское государство еще более укрепилось, Матвей Великопермский, сын князя Михаила, в 1505 году «был сведен с Перми Великой». По 1613 год прикамскими землями правили чердынские наместники и воеводы, а спустя некоторое время — Соликамские.

К XVII веку коми-пермяцкое население значительно отодвинулось на юго-запад от своего прежнего политического центра — Чердыни. Селения с пермяцкими названиями, расположенные вокруг Чердыни — Камгорт, Искор, Ныроб, Янидор, Губдор, Пянтег и другие, — сейчас совершенно обрусели.

Первый русский отряд под предводительством Федора Пестрого пришел с северо-запада, спустился на плотах по Весляне и Каме и высадился на берег в том месте, где теперь село Бондюг. До Чердыни сушей оставалось всего тридцать три километра…

И вот теперь Саня идет этим же путем, только, снизу вверх, и уже завтра будет на Весляне.

Церковь ближе, ближе. Заалели уже вывешенные первомайские флаги и лозунги. Замаячили на берегу фигурки людей. Их становится все больше и больше. Самоходка подходит к Бондюгу не одна. Впереди подваливает пассажирский пароход.

Появление первых судов в оглохшем от зимнего безмолвия, далеком от тракта и железной дороги селе — большой праздник. Все от мала до велика приходят на берег. Визгу, смеху! Ребятишки целым табуном бегут. А сзади учительница. Видимо, даже прервала урок. Она старается идти спокойно, а сама вся подалась вперед. И бежать неудобно, и отставать не хочется.

Эх, причалить бы здесь, потолкаться среди людей, послушать разговоры! Да нельзя. Некогда: ждут судно в другом месте. Тоже ходят на берег, смотрят вдаль.

А самоходка напротив села вдруг замедлила ход, стала уваливать вправо и поползла вниз.

— Саня, к лебедке! Помоги якорь отдать. Тут, кажется, свал сильный. — Юрий склонился над лоцманской картой, разбирая мелкий шрифт примечания:

«Левый берег, начиная от 355 до 354,6 км, используется для сухогрузных причалов и пассажирским флотом. В этом районе, начиная от устья р. Бондюжанки и ниже, наблюдается сильное свальное течение к левому берегу. Судоводителям это необходимо учитывать. При наличии западных и юго-западных ветров свал в сторону причалов увеличивается еще больше».

Загрохотала якорная цепь, судно споткнулось и стало носом против течения.

Из кубрика поднялся Виктор. Глаза заспанные: только недавно с вахты сменился. Поскреб грудь под распахнутым кителем:

— Э-э-эх, люди! Поспать не дадут. Чего якорек бросили?

— А-а! — махнул рукой Анатолий. — Бугель лопнул. Муфта ни взад ни вперед — на холостом…

Виктор нырнул в темный провал люка в машинное отделение.

Полчаса не прошло, как снова заговорил двигатель. Поплыло мимо село и осталось позади. И Сане отчего-то стало грустно.

Мелькнули, как во сне, люди на берегу и растаяли за кормой неузнанными. И, может, он их не увидит больше. Не повторится этот по-северному прозрачный весенний день. Густые заросли краснотала на дресвяных берегах, стыдливые голые березки по колено в воде тоже со временем выветрятся из памяти.

Хотя проглянуло солнце, день был по-прежнему мягким. И небо висело тускло-голубое, простенькое, будничное.

Саня сидел на носу, оглядывая дали. И казалось ему, что сколько он помнит себя, все плывет и плывет по этой реке и ничего другого с ним никогда не было.

Промелькнул день. Пали на воду длинные тени, следом из леса вот-вот поползут седые сумерки.

Юрию вдруг захотелось самому постоять у штурвала, и теперь он ведет самоходку по кривой, повторяя крутой изгиб реки. От этого кажется, что рощица берез у самой воды медленно кружится.

Солнце опускается в середину этого хоровода. Сегодня оно гладкое, не колет лучами глаз. Покачалось на ветвях и скрылось. Лишь на матовой коре берез долго еще горели малиновые отсветы.

Хотя на ночевку встали когда было совсем темно, идти в свою каюту Юрию не хотелось. Не проходило чувство одновременной легкости и грусти. Завтра же май — начнется последний и самый звонкий весенний месяц. Как-то будут праздновать жена и маленькая Наташка. А он опять один, опять далеко от них… Одна радость впереди: закончатся скоро занятия в школе, распустит жена своих пацанят на каникулы и до осени будет плавать с ним.

Юрий присел к ребятам на крышку трюма.

Вечер был теплый и тихий. Близко в кустах завозилась птица, тонко пискнула спросонок и умолкла. Что-то плеснуло под берегом. Не то ком земли, не то рыба. Откуда-то донеслась музыка и вдруг исчезла.

Никто не проронил ни слова. Лишь вспыхивали светлячками сигареты, на миг выхватывая из темноты то пальцы, то легкий пушок на верхней губе, то подбородок в частой и жесткой щетине.

Юрий сломал молчание:

— Праздник завтра.

Издали вновь послышалась музыка. Растаяла. Снова… Видимо, где-то чуть повыше стал, пока темнота, буксир с караваном барж. А дальше, на десятки километров кругом, — тайга, болота. Глушь. Редкие деревеньки, поселки лесорубов, как груды угольков в затухающих кострах, и опять — тайга-парма.

— Эх! — выдохнул он снова. — А у нас даже приемника нет…

Начал говорить и почувствовал, что прозвучало это слишком грустно. Остановился. Повисла в воздухе рука с недокуренной сигаретой. Но решил все-таки продолжать дальше и высказать вслух то, о чем думалось весь день.

— Как ни говорите, а хорошо плавать. Пусть и одиноко бывает порой, и тоскливо… Я вот заболел как-то зимой. Лежу, на морду здоровый, как бык, только пожелтел весь. Книжки почитываю, в шахматишки играю. В больнице-то. Мне, вообще, даже понравилось одно время. Никакого тебе дела, ни заботы. Уж на пенсию хотели меня списать. Желтуха была, а лечили от гриппа. Три месяца провалялся.