Чтение онлайн

Из разговоров в обед да в короткие перекуры узнал Саня, что большинство из сегодняшних грузчиков — отличные механизаторы: трактористы, шоферы, лебедчики. Пока на лесозаготовках весеннее бездорожье, и сплав еще не начался по-настоящему — отчего не поразмяться, не подработать. Ведь раз в год приходят суда, стоят всего несколько дней. А уйдут — тогда снова в лес, на основную работу, до следующего половодья.

Уже вечерело, когда, с трудом отмывшись от мучной пыли, Саня по привычке отправился на площадь. Почти четверо суток пролетело в одночасье. Завтра чуть свет — в обратный путь. Хотелось пройтись по поселку, зайти напоследок в клуб. Он все эти дни думал о Лене, и ему очень хотелось побыть в тех местах, где они бродили вдвоем.

Еще издали он увидел на заборе две афиши. Вспомнил прилетавший дважды за день вертолет, леспромхозовскую самоходку с необычными пассажирами, пришедшую из Гайн… Приехали артисты Кудымкарского драматического театра. Сегодня спектакль. Саня пошел к большому клубному крыльцу. А навстречу ему высыпали люди. Они расходились по домам. Они очень торопились. Больше всего было женщин. Они пересекали площадь и скрывались в улицах.

Возле клуба гомонила молодежь, степенно дымили папиросами мужики. Саня заметил немало знакомых лиц. Сегодня они целый день ходили мимо него с мешками. Потом обратил внимание на афиши. На одной — «Стряпуха». На другой — «Стряпуха замужем». А число и там, и тут одно.

И Саня все понял: сегодня два спектакля. Люди взяли билеты на оба. И женщины бежали домой, чтобы успеть за полчаса проведать ребятишек, подоить коров и снова вернуться в зал. Вернуться и войти в чужую жизнь, смеяться и плакать, по-житейски следить за происходящим на сцене.

Площадь опустела. Саня хотел было вернуться на берег, где последний вечер стояла самоходка, но увидел Адама Левковича. Тот размашисто шагал ему навстречу с приветливой улыбкой. Подошел, раскинув руки, стиснул Саню.

— Чего грустишь, мореход? Ведь утром домой. Или кто из местных царевен по сердцу царапнул?.. Не горюй, такая уж судьба наша. Пойдем-ка лучше к нам в общежитие. Посидим, языком потравим.

Он подхватил Саню под руку и тихо запел:

И они пошли рядышком: один — еще не определившийся в жизни, восемнадцатилетний, а другой, лет на десять старше, — уверенный в себе и щедрый от этой уверенности человек.

Общежитие — сборный щитовой дом: четыре скрипучих крыльца, четыре двери, по две на каждом торце дома. Квартира — кухонька с плитой и комната на три койки со столом посредине.

Адам достал из тумбочки бутылку рислинга, прозрачного, искристого, с красной целлофановой маковкой.

— Мой любимый Абрау-Дюрсо. Пять лет по соседству с этим винным комбинатом провел в Геленджике да Новороссийске. Пристрастился там к сухому: полезно и голову не туманит, чистый виноградный сок. А здесь этим редко балуют.

Разлил по стаканам, пододвинул Сане:

— Ну, давай за вас, речников. Вы доставили. Какой-то торгаш ящиков двадцать этого добра послал.

На крыльце кто-то затопал, рванул дверь. Ввалился грузчик Петро.

— А-а, знакомая публика. Привет, старики! — Сел на аккуратно заправленную койку, вздохнул: — Ты, музыкант, не гони меня. Ребята сказали, что тут временно койка пустует. Пустишь?

Адам чуть заметно поморщился, поставил третий стакан.

— Живи…

Не вставая с койки, Петро лениво дотянулся до стакана. Отпил, перекосил губы:

— Кислятина марки «Старая дева». Ничего не мог придумать получше?

Адам, видно, смирился с присутствием незваного гостя, добродушно сверкнул глазами:

— Ты и без меня уже придумал.

— Было. Засосали на двоих.

Устроился поудобнее, закинул ногу на ногу.

— А как обойдешься без этого? День вкалываешь, потом что? Скукота. Все по своим углам, как медведи в берлогах. Суббота, хоть танцульки бы… Спектакль — кому он нужен? Тоже мне, Кудымкарский театр. Кое-что и получше их видели…

Адам спокойно крутил в сильных пальцах тонкий прозрачный стакан, снисходительно глянул сквозь него на грузчика:

— Это ведь кому как. Иному и в большом городе скучно, среди шумной толпы — пусто. Мается, бедный, не знает, куда себя деть.

— Ну, не скажите вы мне… Вот ты белорус. Знаю я, много вас тут таких переселенцев, Лосеровичей-Ничиперовичей. Чего ты здесь киснешь? Минск, говорят, не город, а хрустальная мечта моей юности. Вечер — всеми цветами огни сверкают. Девочки по гладенькому асфальтику гвоздиками туки-туки… В ресторанах — музычка. Мотал бы туда и жил во все свои тридцать три удовольствия.

— Чего мне Минск. Не бывал и не тянет. Вот закончим сплав, поеду в октябре опять в Геленджик. Море! На теплоходе с ребятами в рейс схожу. Целый месяц вольному воля. Хватит мне. А потом снова сюда — в эту берлогу, как ты говоришь. Зимой на тракторе, с весны — на катер.

Поглаживая светлые волнистые волосы, Адам смотрел на Петра и разговаривал с ним явно насмешливо, но старался не показывать этого. Он сдерживал свои губы, готовые без конца улыбаться, и потому очертания его маленького рта казались сухими, строгими.

Петро поднялся, нетвердой рукой ухватил бутылку, плеснул в стакан. Заходил по комнате.

— Да я не об этом. Одно мне непонятно. Выселили вас сюда. Кого — за дело, кого — за здорово живешь, за компанию. Но ведь срок-то давно прошел. Отжил свое и хватит. Валяй на землю предков, где жизнь потеплее, — наслаждайся. Чего вы тут приросли?..

Сначала Саня не понимал, о каких белорусах, о каких выселенных идет речь. Теперь вдруг все разрозненное и недоговоренное, что пришлось услышать за последние дни, слилось воедино.