Чтение онлайн

Риму особенно взбесило, как лихо управился отец в своей колонке со всяческими проблемами, — никакого эканья и меканья прежних статей, все преисполнено среднезападной основательности. Все женщины Кливленда были влюблены в Бима Лэнсилла, и число женщин, желающих свидания с ним, было обратно пропорционально числу мальчиков, желающих свидания с Римой, — Рима чувствовала, что тут пора уже перейти на отрицательные числа. А между тем ее отец был даже не полностью реальным. (Но когда это останавливало влюбленную женщину?)

Сама Рима любила другого отца — бестолкового и реального, а не умничающего в газете. «Я была очень привязана к твоему отцу», — сказала Аддисон, предлагая Риме перебраться к ней, и, конечно, именно Аддисон и добавила третьего Билла Лэнсилла, уже полностью выдуманного.

Зачем, спрашивала порой Римина мать своего мужа, надо было делать из тебя убийцу жены? Пару раз она также спрашивала: зачем надо было изображать жену такой, что ее смогла бы сыграть Кэти Бейтс? [7]

Полностью выдуманный Бим успел убить троих, но мать Римы говорила исключительно о жене. Самая живописная смерть, в которую Аддисон вложила всю свою душу. Несомненно, ей предшествовала другая смерть — в кукольном доме.

У Римы имелись свои вопросы к Аддисон. Неужели та думала, что очень весело учиться в школе Шейкер-Хайтс, если твой отец — знаменитый убийца? Аддисон стала крестной Римы, но потом об этом решении немало жалели — по крайней мере, женщины в Римином семействе. В этом смысле Аддисон никогда не оказывалась на высоте положения.

Все приятели Римы сходились на том, что ехать в Санта-Крус — не очень-то хорошая идея. «Там может быть опасно», — говорили они Риме, не ведая и о половине всех опасностей. Они не знали об акулах и подводных течениях. Они не знали о том, что прибрежные утесы размываются, а океан поднимается — аж на два миллиметра в год, а то и больше. Они не знали о страшной болезни, вызываемой мочой морского льва, — доктора в ней не разбираются, и, если подхватишь ее, тебя направляют к ветеринару, который разбирается в ней не намного больше. Они не знали, что в горах прячутся тайные лаборатории по производству наркотиков и что шоссе номер 17, ведущее в Сан-Хосе, — одно из самых гибельных во всем огромном штате, так что до устройства разделительной полосы его даже называли «Кровавой дорогой». Они не знали, что по центру города, крадучись, бродит клоун, словно в каком-нибудь фильме Феллини.

Зато они знали про землетрясения и вампиров. Некоторые смотрели бейсбол по телевизору как раз тогда, когда случилось землетрясение в Лома-Приета. [8] Экран, по их словам, стал черным, потом на несколько секунд появилось плывущее изображение стадиона, а потом — снова чернота, уже окончательная. Санта-Крус, вспоминали они, находился совсем рядом с эпицентром, хотя чаще всего вспоминали про разрушенное шоссе в Окленде и машину, упавшую с моста Бей-бридж. Но ведь это же Калифорния. А Калифорния, как всем известно, — это землетрясения.

Все приятели Римы смотрели фильм «Пропащие ребята» [9] и говорили, что приморская эспланада прямо-таки кишит вампирами. Не то чтобы это было всерьез, они видели лишь декорацию «Мировой столицы убийств», построенную специально для фильма, но та не имела ничего общего с реальным и страшным Санта-Крусом семидесятых, в котором орудовали два серийных убийцы и один массовый. Они не знали, как упорно (и безуспешно) город стремился стать вместо этого «мировой столицей серфинга».

Они говорили, что Санта-Крус — источник темной энергии. Высказав предупреждения и сняв тем самым груз со своей совести, они переводили разговор на другие темы. По правде говоря, Римин отъезд был для них облегчением. Нет, конечно, они любили Риму и надеялись, что она вернется. Не ее вина, что вокруг нее сразу же воцарялось какое-то уныние, образовывалось затемненное пространство.

И поэтому, если я скажу, что Рима проснулась в то первое утро, видя блестящий пирог солнца в голубом небе и чувствуя умиротворение от слов Максвелла Лейна, вы поймете, каким неожиданным, невероятным и чудесным было ее пробуждение.

В то первое утро Рима встала не сразу. Встать означало сразу же втянуться во что-то — в качестве гостьи ли Аддисон, наемной ли работницы, крестной ли дочери или кого там еще. Кроме того, вставание неизбежно влекло за собой разговоры, а хорошее настроение Римы казалось ей слишком хрупким, чтобы выдержать беседу. Лучше было валяться в постели, следить за причудливым солнечным пятном, медленно скользящим по стене, вдыхать кедровый запах одеяла, слушать шум океана, похожий на гудение стиральной машины где-то вдалеке. Лучше было отстраненно, словно из того самого далека, отмечать, что она получила поддержку от смертельного врага отца и приют у смертельного врага матери. Если бы ее родители этого не хотели, то постарались бы не допустить.

На самом же деле в доме никого не было, о чем Рима узнала бы, спустись она вниз и прочти оставленную ей на кухне записку Аддисон.

Упущенная возможность: Рима с таким удовольствием получила бы в свое распоряжение целый дом, чтобы изучить его немного и, может быть, найти кукольный домик для «Ледяного города», где ее отец превратил кошку в смертельное оружие. Ночью явилась мысль: стала бы Аддисон возражать, если бы она, Рима, поставила на столик тот дом вместо обиталища мисс Тайм? И затем другая мысль: что с ней не так, если она вообще задумывается о подобных вещах?

Рима, — гласила непрочтенная записка, — собаки гуляют, я работаю в студии, Тильда вышла. Бери на завтрак что хочешь. Яйца и помидоры в холодильнике, хлеб в хлебнице. Встретимся за ланчем. А.

Теперь подробнее обо всем.

1. Беркли и Стэнфорд, без поводков, восторженно носились по берегу, охотясь за чайками размером с пляжные мячи; песок набивался им в шерсть, в уши, всюду. Потом таксы поссорятся из-за дохлой рыбы, их растащат, и они с позором вернутся домой. Все эти собачьи драки Аддисон именовала «Большой игрой». [10]