Чтение онлайн

На несколько мгновений он задумался, собираясь с духом, чтобы продолжить, и лицо его стало мрачным. Тяжело вздохнув, он нашел в ящике стола ключ, снял с полки длинный деревянный ящик, поставил его на стол и открыл. Он не заглядывал в него с тех пор, как сам был ребенком, но ни на миг не забывал, что находится внутри.

Нижняя губа предательски задрожала, и он стиснул зубы, прежде чем вынуть оттуда квадратную фотографию. Снимок, пожелтевший от времени, с надорванным уголком, много раз складывали, и от этого на нем остались отметины. Большой палец накрыл одно из лиц, и отец Макинтайр медленно убрал его: под ним было его собственное лицо в ту пору, когда он был еще мальчишкой. Он положил фото на стол.

– Это моя семья: мать, отец и два младших брата. А этот, с взъерошенными волосами, – я сам. – Он без тени улыбки указал на себя пальцем.

В ушах вдруг раздался звук выстрела, и он едва заметно вздрогнул. Ноздри его раздулись: казалось, он почувствовал запах дыма.

– Здесь я лишь немного старше, чем ты сейчас.

Леонора, неподвижная точно статуя, уставилась на снимок.

– А примерно через год после того, как была сделана эта фотография… – Отец Макинтайр умолк. В голове его вновь раздался выстрел, и он закрыл глаза. – Мои родители… они умерли.

Он попытался проглотить подступивший к горлу комок, но тщетно. Он помнил свои ощущения от ружья, которое пытался вырвать из рук отца: сначала холод металла, а после невыносимый жар от ствола, когда выстрелом его мать размазало по стене. Его тогда охватил леденящий холод. Словно парализованный он смотрел, как отец навел ружье на себя и выстрелил повторно…

– Они сейчас на небесах. – Отец Макинтайр отодвинул от себя воспоминания и продолжил: – Мы остались совсем одни. У нас не было ничего. Ни денег. Ни еды. Ни родителей.

Леонора внимательно смотрела на него из-под полуопущенных век.

– Меня отправили к дяде с тетей, а младших братьев определили в сиротский приют.

Сердце отца Макинтайра пронзила боль, когда он вспомнил эти маленькие перепуганные лица – лица двоих детей, которых он поклялся защищать, но так никогда больше и не увидел.

– Меньше чем за неделю я потерял и родителей, и братьев. И мой мир рассыпался на кусочки. – Он смотрел сквозь нее, далеко-далеко. – Я ничего не мог понять. Мой мир, моя жизнь, моя семья – все разом рухнуло. Я хотел остановить это… до безумия хотел остановить. Мне не хотелось двигаться. Не хотелось дышать. Не хотелось говорить. – Он внимательно посмотрел на девочку и мягко сказал: – Поэтому я и не говорил. Закрылся в себе и перестал разговаривать. Вообще. Просто остановил все.

Руки Леоноры, державшие край одеяла, сжались.

– Я не выбирал этого сознательно, и все это сильно осложняло мне жизнь, но я просто не мог говорить. Каждый раз, когда я хотел что-то сказать, что-то во мне закрывалось. Дядя орал на меня, требовал, чтобы я говорил, даже бил меня. Дети в школе дразнили и изводили меня. Но чем больше меня обижали, тем глубже прятался мой голос. Мне хотелось исчезнуть, растаять в воздухе.

Отец Макинтайр смотрел куда-то поверх головы девочки, говоря все это в такой же степени для себя, как и для нее.

– Я ужасно страдал, и в конце концов в моей жизни не осталось ничего, кроме этого страдания. Я не хотел больше жить, Леонора. – Лицо его скривилось, глаза обжигали готовые пролиться слезы. – И я почти покончил с этим. – Он помнил опасную бритву, острую боль от ее лезвия и наступивший затем покой. Он помнил много яркой крови и свою надежду, помнил дыхание смерти. – Я почти исчез. – Взгляд его снова обратился к ней, и в темных глазах появилась глубокая печаль. – Я не хочу, чтобы ты страдала, как страдал я.

Их взгляды встретились, и между ними установился странный контакт, который не зависит ни от пола, ни от возраста. Несмотря на боль воспоминаний, что-то в отце Макинтайре победно ликовало. Это было то, что он давно утратил, – связь с другой человеческой душой. Внутри его вспыхнул огонь, разлившийся по всему телу, и это заслонило собой и боль, и смерть.

В уголке глаза девочки показалась слеза. Она все росла, а потом сорвалась и тяжело скатилась по щеке. Отец Макинтайр в первый раз видел, чтобы она плакала, и с благодарностью улыбнулся. Потому что, позволив себе проявить чувства, она могла исцелиться.

Он встал из-за стола, присел на корточки и взял ее за руки. Преодолевая сжимавший горло спазм, он молился, чтобы она смогла понять всю важность его слов.

– Мне известна твоя история, Леонора. Я знаю, что произошло с тобой в пустыне. Я знаю, что с тобой случились такие вещи, которые не должны случаться с ребенком. Вещи, которые не должны случаться ни с кем.

На лице ее отразилась паника, и он испугался, что контакт может исчезнуть, поэтому сильнее сжал ее маленькие руки.

– Я не знаю, почему тебя бросили, но я знаю, что в этом не было твоей вины. Одному Господу известно, почему люди принимают те или иные решения. И очень важно справляться с болью. Не позволяй ей взять верх. Не позволяй ей превратиться в ненависть и переброситься на тех, кто рядом с тобой. – Он слабо улыбнулся. – Впереди тебя ждут лучшие времена, Леонора. Это я тебе обещаю.

Ее теплые слезы капали ему на руки.

– Я знаю, что ты чувствуешь себя одинокой, Леонора. Но это не так! Ты даже в буше не была одна. Господь был с тобой там и продолжает оставаться рядом каждое мгновение, наблюдая за тобой и защищая тебя. Разве ты этого не замечаешь? Тебе было предначертано выжить. Тебе было предначертано быть найденной. – Осознание истины потрясло его. – Да, тебе было предначертано выжить. У тебя внутри столько света, Леонора! Я не хочу, чтобы ты угасла во тьме. Господь не хочет, чтобы ты угасла во тьме. Ты любима, Леонора. – Его глаза наполнились слезами, когда он повторил, делая упор на каждом слове: – Ты любима…

Он продолжал держать девочку за руки, и внутри у нее вдруг что-то сломалось. Откуда-то из глубины поднялись рыдания, почти беззвучные. В душе у отца Макинтайра все перевернулось. Он обнял Леонору, которая содрогалась от слез, и задыхающимся шепотом снова и снова повторял ей на ухо:

– Ты любима, дорогая. Ты любима.

Они сидели обнявшись в маленьком тесном кабинете, и время для них остановилось. Он выпустил ее из своих объятий только тогда, когда хрупкие плечи перестали вздрагивать, а слезы уже не лились ручьем на его рукав. Обхватив лицо девочки ладонями, он приподнял ее голову, поймал измученный взгляд и улыбнулся: