Чтение онлайн

И снова она осталась одна в полной тишине. Прибой затих, птицы исчезли, даже деревья не шелестели листвой. Девочка стояла, и в груди у нее росла паника. Она могла сломаться, рассыпаться на кусочки. Леонора горестно покачала головой и зажмурилась, зная, как легко сейчас можно сдаться, – просто упасть на землю и лежать, пока все не исчезнет. Но вторая ее половинка истерически рвалась в бой, и страх исчезновения был страшнее боли.

В отчаянии она вернулась к единственному сохранившемуся в сознании образу – к Джеймсу. Она сфокусировала на нем все свои мысли и чувства. Он ехал домой. Она представила его в объятиях новой семьи, представила его жизнь, в которой он никогда не будет хмурить брови, и улыбнулась сквозь слезы. Она не сломается, если он будет жить счастливо.

Горе ее было глубоким, но она продолжала жить. Она отыскивала в памяти примеры великодушия Джеймса и сохраняла в сердце, собирала в воспоминаниях мелочи, касающиеся его, собирала их бережно по крохам, опасаясь, что они могут исчезнуть.

Крошечная несломленная фигурка Леоноры осталась на просторах этих прибрежных земель. Но урок она усвоила хорошо и уже никогда его не забудет. Он добавил новых ниточек и узелков в ткань ее жизни, став ее неотъемлемой частью.

В конце концов все они ее бросали.

Ган с американцем разбили лагерь где-то в пустынной местности между Вулганги и Кулгарди. Ночное небо раскинулось над их головами черным куполом от одного края земли до другого. В лунном свете поверхность равнины казалась покрытой голубым льдом, и на фоне темного неба выделялись черные силуэты высоких тонких деревьев. Звезды были похожи не на алмазы, а на светящиеся твердые шарики, висевшие у самого горизонта.

– Никогда не видел такого неба. Ни разу!

Оуэн Файерфилд зачарованно смотрел вверх, задрав голову и упершись руками в поясницу, пока Ган при свете керосиновой лампы устанавливал палатки, а затем, наломав веток акации, разводил костер. Ветра не было, и пламя устремлялось строго вверх, посылая белый дым прямо к звездам.

– А что у нас поесть? – спросил мистер Файерфилд, потирая руки.

– То же, что и прошлой ночью. – Ган полез в парусиновую сумку и достал оттуда нож, котелок, пару консервных банок и кружки. – Бобы и соленая свинина.

– Так готовьте поскорее! Я что-то проголодался.

Ган хмыкнул:

– Поверить не могу, что вам нравится эта бурда.

– Нельзя же постоянно питаться вонючими сырами и гусиной печенью, мой друг.

Ган смягчился:

– Погодите, мы скоро доберемся до озера Дуглас. И там я приготовлю вам ручьевую форель и раков. Поджарю на углях целиком. Готов биться об заклад, что таких вкусных вещей вы еще не пробовали.

– У меня уже слюнки потекли. – Американец хлопнул в ладоши. – А кофе у вас есть?

– Похоже, я его пережарил. На всякий случай предупреждаю.

– Чем чернее, тем лучше. – Он присел на чурбак, который Ган положил у огня. – Так вот она какая ваша жизнь…

Ган вскрыл ножом банку бобов, и соус плеснул ему на руку:

– Думаю, да.

– Вы прямо вымирающий вид.

– Я в курсе.

Он вывалил бобы в потемневший от копоти котелок.

– Как думаете, когда мы доберемся до Пилчард Майн?

Ган поискал в небе Южный Крест:

– Послезавтра. Во второй половине дня.

Огонь весело лизал сухой хворост, отбрасывая на их лица мерцающий свет. В ночной тишине прокричала сова и, не дождавшись ответа, заухала снова. Спиной они чувствовали холод буша, хотя обращенные к огню лица поблескивали капельками пота. Мистер Файерфилд лукаво поднял брови.

– Я думал об истории, которую вы рассказали мне про своего босса, мистера Мэтьюза. Про то, что его жена путается с рабочими. – Он задумчиво прищурил один глаз. – Вы думаете, мистер Мэтьюз знает, что вытворяет его супруга?

– Я толком не могу в этом разобраться, – усмехнулся Ган. – Непонятно, то ли он настолько глуп, что не видит этого, то ли ему все равно. Женщина там такая, что и смотреть особо не на что, но лично я все равно не хотел бы, чтобы какой-то Эрл облизывал мою жену своими слюнявыми губами.

Ган поставил котелок на огонь. Когда бобы закипели, он взял кусок соленой свинины, нарезал мясо ломтями и добавил в котелок. Пахло все это неплохо.

Ган перемешал бобы с мясом, разложил в оловянные тарелки и протянул обжигающе горячее блюдо Оуэну, а тот поскорее поставил его на землю. Потом Ган взял ковшик на длинной ручке, бросил туда размолотый кофе и залил водой из фляги.

– Приходится готовить в ковшике, – пояснил он. – Поэтому он и подгорел.

Но Оуэн не слушал. Зрачки его темных задумчивых глаз превратились в вертикальные щели, как у змеи.

– Я собираюсь купить Пилчард Майн.

Ган судорожно сглотнул. Этот человек собирается купить рудник? Ничего себе. Купить целый чертов рудник! И говорит об этом так спокойно, будто речь идет о покупке пары носок.

– Владельцы там швейцарцы, – негромко заметил Ган. Прозвучало это как-то невнятно.

– Ну и что из того? – повернулся к нему Оуэн.

Ган вдруг занервничал.

– Они почти не приезжают в Австралию, вот и все.

– Это значения не имеет. Я часто бываю в Швейцарии, – обронил Оуэн.

– А что, если они не захотят продавать?

– Продадут. – Они встретились взглядами. Глаза американца были холодными, что смотрелось странно на таком приятном лице. – Я всегда играю честно. Поначалу. Я предложу им справедливую цену. Золото уже закончилось, и они знают это. Если они умные, то продадут прииск по первому моему предложению. Но иногда подобные парни жадничают. Чуют запах крови в воде и стараются не дать мне добраться до висящего над ней куска мяса. В таких случаях я забавляюсь с ними некоторое время, а потом теряю терпение.

– И что тогда? – Ган, замерев, слушал его.

– А тогда, – сказал Оуэн, зачерпнув бобов из миски, – все это становится неинтересным и со стороны выглядит ужасно непривлекательно.

Если бы голос обладал цветом, сейчас он был бы у него черным. Да и тон его разительно отличался от обычного добродушного подшучивания. Ган помешал кофе, и над краями ковшика поднялись маслянистые пузыри, а к дыму костра присоединился запах подгоревшего кофе. Он снял его с огня, чтобы остудить.

– У каждого человека, Ган, есть слабость. У некоторых их даже несколько. А непорочность – это ангельское сияние с картин Рембрандта, которое не имеет ничего общего с реальной человеческой жизнью.