Чтение онлайн

Гней Корнелий оставался последним из живых Сулл; его не нашли ни в одной из спален. Предположили, что он находится у Метробиуса, однако впоследствии оказалось, что это не так.

Гней был у Антонина.

С вечера он наглотался жаропонижающих порошков и теперь явственно ощущал, как по крови бродит отрава. В его теле, казалось, не осталось ни одной клетки, не пропитанной ядом, не больной, не распадающейся. Сам себе он представлялся мозаичной картиной, готовой вот-вот рассыпаться на кусочки, потому что клей, скреплявший отдельные фрагменты, непоправимо состарился.

Антонин спал дурно – бормотал и всхлипывал, терзаемый тяжелыми видениями. Гней постоял немного посреди комнаты, затем присел на край скользкой шелковой постели и положил очень горячую руку на лоб Антонина – холодный и потный. Альбин сильно вздрогнул – как вздрагивают от омерзения – и пробудился.

– Опять вы! – прошептал он зло. – Оставьте же меня в покое!

Гней Корнелий как будто не заметил его раздражения.

– Хотите подогретого вина? – спросил он почти умоляюще. – У меня есть хорошее.

Альбин так и подскочил в постели.

– Какого вина? Вы очумели? Ночь! Я хочу спать.

– Вы не спали, – сказал Гней.

– Не ваше дело.

– Побудьте со мной! Я умираю.

– В добрый час, – проворчал Альбин.

– Знаете, – проговорил Гней, – самые неподготовленные к смерти люди – это убийцы.

– Не знаю, – буркнул Альбин. – Я вам не сочувствую. Вы меня опозорили, отобрали даже возможность умереть с честью. Почему я должен вас утешать?

– Что, по-вашему, значит – умереть с честью? – спросил Гней жадно.

– Для чего вам?

– Я тоже хочу!

– Какая теперь разница, раз это невозможно… – Альбин вздохнул.

А Гней жаркими губами зашептал:

– Теперь, с вашей помощью, наш господин Метробиус сумеет сохранять не только форму тела, но и сознание предыдущего клона… Он мне говорил… Бессмертие сознания при совершенстве телесной оболочки – это фактически воплощенная мечта о неумирающем человечестве… Вас это не увлекает?

– Нет, – сказал Альбин.

Гней замолчал. Альбин смотрел на его правильный профиль, пытаясь вызывать в себе хотя бы малое сострадание, но не чувствовал ничего. Ночное время шло, а они сидели рядом на постели – потому что больше в этой комнате сидеть было не на чем – и молчали.

Затем под дверью послышались очень осторожные шаги. Кто-то завозился у входа. Возились тихо и не очень умело, но когда Сулла насторожился, было уже поздно – дверь распахнулась. Несколько фигур в просторных серых плащах вбежали в комнату, а под ногами у них зашмыгали слуги-крошки.

Альбин встал, сделал несколько шагов им навстречу. Внезапно вспыхнул яркий электрический свет. Альбин опустил голову, зажмурившись, а когда он расслабил и раскрыл веки, то увидел, что мир вокруг него успел радикальным образом перемениться. Интимность спальни была убита. Гней все еще сидел на краю постели, он выглядел вялым и каким-то мятым. А вокруг неподвижно стояли люди в плащах с низко опущенными капюшонами. Они были вооружены – арбалетами, ножами, чем-то еще, Альбин не мог разобрать. От них сильно пахло потом и костром.

Альбин быстро оглядел их и велел:

– Покажите лица.

– Это запрещено, – проговорил один из них.

– Я Альбин Антонин из Болоньи, – сказал Альбин. – Я желаю видеть ваши лица.

Тогда они, один за другим, стали сбрасывать капюшоны. И Альбин увидел их в ярком электрическом свете. Страшные, жалкие, покрытые пятнами и бородавками, обожженные, в шрамах, оставшихся после операций. Альбин глядел в эти жуткие лица, не стыдясь и не пугаясь, прямым испытующим взором. И каждому он уделял ровно столько времени, сколько требовалось для того, чтобы сквозь отвратительную оболочку проступило нечто истинное.

Альбин умел это делать. В первый раз у него получилось случайно – лет семь или восемь назад, в Болонье. Тогда он увлекался джазом. Ему назначила встречу певица из джазовой филармонии. Договариваясь, она добавила: «Придет еще наш гитарист». – «Хорошо», – сказал Альбин. «Он изумительный, – сказала певица. – Ты поймешь, когда увидишь». Альбин немного опоздал, однако певица опоздала еще больше, так что первым пришел гитарист. Альбин заметил его сразу, еще в конце улицы. «Изумительный»? Сперва Альбин разглядел только свет, как бы источающий музыку. Человек в конце улицы представлялся прекрасным, погруженным в невесомое певучее облако. Не заметить его даже в большой толпе было бы невозможно. И лишь подойдя ближе Альбин различил то, чего не улавливал издалека, – темно-багровые язвы, вытекший глаз, толстый шрам возле губы. Впоследствии Альбина научили слову «харизма», но оно в данном случае ничего не объясняло.

И теперь, рассматривая братий, Альбин настойчиво выискивал в их безобразных чертах облик истинного, глубинного человека. И этот облик открывался ему, как будто усилием воли патриций прекращал некое искажающее бурление среды и начинал смотреть сквозь фокусирующую линзу. Братия же встречали взгляд патриция смело и доверчиво.

– Хорошо, – сказал наконец Альбин, когда эта восстанавливающая работа была завершена. – Что вы здесь ищете?

– Мы пришли за тобой, Альбин Антонин, – ответил за всех брат Одилий. – Нас привела сестра Аврелия.

– Я не знаю сестру Аврелию… – опрометчиво начал Альбин, и вдруг слезы сами собою обильно потекли по его щекам. – Тэкла! Тэкла Аврелия Долабелла!

Мутанты переглянулись, и брат Энцелин торжественно провозгласил:

– Альбин Антонин умягчился!

– Альбин Антонин – патриций, – отозвался другой брат, который сам себя называл Прахом; другого имени у него не было. – Он был умягчен изначала.

Не вытирая слез, Альбин смотрел, как эти воинственные, безобразные люди, один за другим, преклоняют перед ним колено. Сулла с кровати провожал взглядом каждую слезинку, упавшую со щеки патриция на пол, – бесценный генетический материал, который Альбин рассеивал с таким царственным небрежением, – и все внутренности больного тела клона сжимались, гоняя волны ужаса, алчности и сладострастия.

– Где мои карлики? – спросил Альбин.

Брат Одилий поднял голову.

– На свободе.

– Хорошо, – сказал Альбин. – Встаньте же, господа. Я принимаю вашу верность. Мир вам!

– Мир тебе, Антонин, – отозвался брат Одилий.

И тут наконец в коридоре послышалось шуршание пышных длинных одежд, такое долгожданное, и сердце Альбина расширилось, так что он ощутил себя дирижаблем, готовым взлететь в небеса. В дверной проем, окруженная маленькими слугами, легонько топая, вбежала Тэкла. Орденский плащ лежал на ее плечах, взбитый в складки; голова без обычного убора – он болтался за спиной, между лопаток, – выглядела беззащитной. Альбин протянул к девушке руки, и она, ни мгновения не колеблясь, приподнялась над полом и влетела в объятия патриция, как будто вернулась домой. Брат Энцелин одобрительно свистнул, и кругом загикали и затопали ногами. Альбин вдруг понял, что не сможет больше расстаться с Тэклой, и ему стало спокойно. Теперь он мог принять любое решение, не сомневаясь в том, что оно окажется верным.