Чтение онлайн

Тысячи голосов разом принялись вслух читать:

— Слава Богу, Господу миров, милостивому, милосердому, держащему в своем распоряжении день суда!.. [48]

В конце это был уже не просто гул, а рев — яростный, бунтарский, который вдруг резко стих. Турки и те как будто изумились.

— Эй, палач, делай же свое дело! — прокричал Туманбей.

На шею ему набросили веревку и завязали. Палач дернул. Туманбей чуть приподнялся и рухнул. Веревка оборвалась. Повторили все сначала, снова дернули и снова неудачно. Напряжение стало невыносимым. Один Туманбей был весел, словно пребывал уже в ином мире, где отваге уготовано иное вознаграждение. В третий раз палач постарался, и веревка выдержала. Воздух наполнился рыданиями, стонами, молитвами. Последний египетский император, самый бесстрашный из всех, когда-либо правивших долиной Нила, отдал Богу душу, повешенный на воротах Баб Зувайла как простой конокрад.

Всю ночь картина казни стояла перед моими глазами. Но утром, осмелев от горечи и бессонницы, перестав ощущать опасность, я отправился в путь по дороге мимо пирамид.

Лучшего момента для бегства из Каира трудно было себе представить: после казни своего главного врага турки ослабили бдительность, а друзья Туманбея, удрученные поражением, разбежались кто куда. Пять или шесть раз нас останавливали, задавая вопросы, кто мы да что, но зла не причинили и ничего не отняли, так что следующей ночью мы мирно спали в домике Хадры, том самом, где началась наша любовь.

Там прошли месяцы нашего простого и нечаянного счастья. Домик был слишком мал и беден, чтобы привлекать чье-то внимание, да и вся деревня жила на обочине потрясений. Это спокойное и размеренное существование было для меня тенистым оазисом между двумя переходами по пустыне. Вдали я уже слышал призывный гул, и было предначертано, что я не останусь глух к нему.

Из своего продолжительного уединения в сельской глуши, отмеченного созерцательностью и тихими радостями, я вышел, утратив всяческие иллюзии и последние убеждения. Города недолговечны, империи плотоядны, Провидение неисповедимо. Единственное, что обнадеживало, — половодье на Ниле, небосвод со звездами и ежегодное появление молодняка у буйволов.

Когда настал час покидать этот мирный край, я обратил свой взор в сторону Мекки. Паломничество было мне просто необходимо. Нур боялась пускаться в путь с двумя малолетними детьми, и я попросил Хадру сопровождать нас, на что она с радостью согласилась, поскольку побывать в святых местах было ее затаенной мечтой.

Мы взошли на борт парусника на африканском берегу Нила, в половине дня пути от Гизеха на юг. Парусник принадлежал богатому производителю кунжутного масла, который доставлял свой товар в Верхний Египет, останавливаясь на день-другой в любом мало-мальски значительном городе. Вместе с ним мы посетили Бени Суэйф, ал-Минию, Манфалут, где к нам подсел один пожилой человек. В ту же ночь, воспользовавшись тишиной, я взялся за калам при свете свечи, когда меня окликнул новый пассажир:

— Эй! Пойди разбуди кого-нибудь из команды! Я вижу в воде здоровое полено, оно нам пригодится для приготовления пищи!

Мне не понравился ни его развязный тон, ни его простуженный голос, ни то, что он беспокоил меня в такую пору. Однако из уважения к его возрасту я почтительно ответил:

— Уже полночь, лучше никого не будить. Я сам смогу тебе помочь.

И с сожалением отложив свой калам, сделал несколько шагов по направлению к нему, но он раздраженно бросил мне:

— Мне никто не нужен! Сам справлюсь!

С веревкой в руках он перевесился через борт и пытался подцепить бревно, как вдруг из воды показался огромный хвост, обвил его и утащил за собой в реку.

Я поднял крик, чтобы разбудить пассажиров и команду. Спустили парус, причалили к берегу и долго стояли, покуда бесстрашные моряки ныряли в воду. Но без толку. Все сошлись на том, что несчастного сожрал крокодил.

Остаток пути только и разговору было об этих гигантских ящерицах, наводящих ужас на Верхний Египет. Из них следовало, что во времена фараонов, затем римлян и даже в начале мусульманского завоевания Египта крокодилы причиняли человеку мало вреда. Но в третьем веке Хиджры произошло странное событие, изменившее положение вещей: в гроте поблизости от Манфалута нашли свинцовое изваяние одного из этих животных, в натуральную величину, покрытое древними надписями. Решив, что это идол какого-то нечестивого культа, тогдашний правитель Египта, некий Ибн-Тулун, повелел уничтожить его. С того дня крокодилы утратили свой тихий нрав и стали набрасываться на людей, сея панику и смерть. Только тогда поняли, что изваяние было создано для укрощения этих животных. К счастью, проклятие коснулось лишь Верхнего Египта. В месте расположения Каира крокодилы не питаются человечиной — наверняка потому, что олицетворяющее их изваяние не найдено.

После Манфалута мы миновали Асьют, но не стали останавливаться по причине новой вспышки чумы. Местом нашей следующей остановки стал ал-Муншия, где я нанес визит правившему там берберскому синьору [49] . Затем ал-Хийам, городок, чье население сплошь исповедует христианскую веру, за исключением главного стража порядка. Два дня спустя мы были в Кене, большом поселении, окруженном кирпичной стеной, на которой болталось более трех сотен крокодильих голов. Там мы сошли на берег и пешком добрались до порта Кусейр на Красном море, запасшись бурдюками с водой, поскольку на всем протяжении пути от Нила до морского побережья нет ни одного источника воды. Нам понадобилась неделя, чтобы добраться до Йанбо, порта в Аравии Пустынной; это было в месяце рабих-тхани, на новолуние, когда сезон паломничества подходит к концу. Шесть дней спустя мы достигли Джидды.

В этом порту, раздувшемся от тщеславия и благополучия, мало что достойно посещения. Большинство домов — деревянные хибарки, исключение составляют лишь две почтенного возраста мечети и несколько постоялых дворов. Следует отметить и скромного вида собор, где, по преданию, прародительница всех людей Ева провела несколько ночей. В этом году город временно подчинялся одному оттоманскому адмиралу, расправившемуся с прежним правителем, верным мамлюкам — он сбросил его в воды, кишащие акулами. Население, в большинстве своем бедное, ожидало от новой власти жестокого отношения к неверным, мешавшим грузообороту в Красном море.

В Джидде мы провели два дня, этого времени нам хватило, чтобы присоединиться к каравану, отправлявшемуся в Мекку. На полпути я оделся в ихрам — наряд, предусмотренный для кающихся грешников: два длинных не сшитых между собой полотнища белой ткани — одно оборачивается вокруг бедер, другое набрасывается на плечи. Мои уста без устали повторяли вслед за другими паломниками: «Labbaika Allahoumma!» (Вот я, Господи!). Мои глаза жадно выискивали на горизонте Мекку, но я увидел святой город лишь в конце еще одного дня пути и только тогда, когда оказался у его стен. Родной город Пророка — мир ему и спасение! — расположен в долине и окружен горами, скрывающими его от глаз.