Чтение онлайн

Но у Ганса на уме было совершенно иное. Он повлек меня по узким улочкам, где невозможно было шагу ступить, чтобы не вляпаться в нечистоты, и остановился в самом тесном и зловонном месте. Нас окружали оборванные, грязные, похожие на скелеты люди. Какая-то женщина высунулась из окна и предложила нам подняться в обмен на несколько quattrini. Мне стало не по себе, но Ганс словно прирос к мостовой. Поскольку из моих глаз посыпались искры, он счел необходимым дать следующее пояснение:

— Я хотел, чтобы у тебя перед глазами неотступно стояло это зрелище нищеты, когда ты попадешь в покои князей Церкви, всех этих кардиналов, у которых по три дворца на брата, где они в роскоши предаются разврату, соперничая меж собой, задавая пиры с двенадцатью переменами рыбных блюд, бессчетными закусками и десертами. А сам Папа! Ты видел, как он гордо выставил на обозрение слона, подаренного королем Португалии? А как он бросает своим шутам пригоршни золотых монет? А как он охотится на медведя или кабана в своем поместье в Мальяне, в высоких кожаных сапогах, со сворой из шестидесяти восьми собак? А какие у него соколы и ястребы, доставленные за золото из Кандии и Армении?

Я понимал обуревавшие его чувства, но все же он зашел слишком далеко.

— Покажи мне лучше памятники античного Рима, о которых пишут Цицерон и Тит Ливий!

Мой юный друг выглядел победителем. Ничего не отвечая, он вновь двинулся в путь, да так уверенно и проворно, что я едва поспевал за ним. Через полчаса мы оставили далеко позади себя последние жилые дома и очутились на пустыре.

— Здесь был римский форум, сердце античного города, вокруг располагались оживленные кварталы — ныне это место называется Коровьим Полем! А перед нами — вон там — Палатинский холм, восточнее, за Колизеем, холм Эсквилин. Прошли века, как они опустели. Рим превратился в большую деревню на месте величественного града. Знаешь, каково сейчас его население? Восемь, от силы девять тысяч очагов.

— Гораздо меньше, чем в Фесе, Тунисе или Тлемсене, — согласился я.

Вернувшись в замок, я заметил, что солнце стоит еще высоко, и подал своему провожатому идею прогуляться по красивейшему кварталу Борго. Стоило нам оказаться вблизи базилики, как Ганс вновь разразился филиппикой:

— А известно ли тебе, на какие средства Папа собирается закончить возведение этого храма? На немецкие денежки.

Вокруг нас стали собираться прохожие.

— На сегодня хватит! — взмолился я. — Остальное — в другой раз.

И, не дожидаясь его, бросился в свою бывшую темницу, давая себе клятву никогда более не осматривать Рим в сопровождении лютеранина.

На следующую прогулку мне посчастливилось отправиться с Гвичардини, вернувшимся из Модены после долгой отлучки. Я поделился с ним своим глубоким разочарованием Римом, особенно после посещения Коровьего Поля. Он ничуть не удивился.

— Вечный город со всеми присущими ему недостатками, — констатировал он с мудрым смирением. И далее развил свою мысль: — Святой город, не лишенный черт безбожия; праздный город, что ни день выдающий миру по шедевру.

Идя рядом с Гвичардини и выслушивая его меткие замечания, комментарии, внезапные откровения, я испытывал истинное наслаждение. Однако то, что меня сопровождает столь известная личность, было сопряжено и с некоторым неудобством: так, на то, чтобы из замка Святого Ангела добраться до нового дворца кардинала Фарнезе, то есть одолеть менее мили, нам потребовалось около двух часов. Кто-то лишь приветствовал его, другие останавливали свои экипажи, дабы вступить с ним в долгий приватный разговор.

Он каждый раз извинялся передо мной: «Земляк, недавно обосновался в Риме» или: «Очень влиятельный датарий [54] », «Главный почтмейстер короля Франции» и дважды: «Бастард кардинала такого-то».

Я не выказывал ни малейшего удивления. Ганс мне уже разъяснил, что в столице, кишащей священниками, монашками, паломниками всех национальностей, метрессы князей Церкви имели свои дворцы со слугами, а их детям были обеспечены высокие должности, священники рангом пониже имели сожительниц или содержали любовниц, с которыми без стеснения показывались повсюду.

— Не так страшно сластолюбие, как роскошь, — изрек Гвичардини, словно следил за развитием моей мысли. — Образ жизни римских прелатов стоит уйму денег, при том, что в этом городе клерков ничего не производится! Все поступает из Флоренции, Венеции, Милана и иных мест. Чтобы иметь возможность оплачивать безумства этого города, Папы стали распродавать церковные должности. Десять, двадцать, тридцать тысяч дукатов стоит место кардинала. Продается все, даже пост камерлинга [55] ! Поскольку все одно средств не хватало, принялись продавать индульгенции несчастным немцам! Плати — и получай отпущение грехов! Словом, Святой Отец торгует раем. Отсюда и пошли разногласия с Лютером.

— Так, значит, этот монах прав.

— Отчасти. И все же я не могу отделаться от мысли, что средства, собранные таким подозрительным способом, должны пойти на завершение строительства базилики, и часть их, как бы там ни было, все равно служит не прихотям, а самым великим творениям человеческого духа. Сотни писателей, художников трудятся в Риме над шедеврами, которым позавидовали бы древние. На наших глазах возрождается целый мир, которому присущ новый взгляд, новое честолюбие, новое понимание прекрасного. Он возрождается здесь и сейчас, в этом испорченном, нечестивом и продажном городе с помощью денег, вытянутых у германцев. Не правда ли, сколь полезное транжирство?

Я не знал, что и думать. Добро и зло, истина и ложь, красота и безобразие — все смешалось в моем мозгу. Но, возможно, это и был Рим Льва X, Рим Льва Африканского? Я вслух повторил определения Гвичардини, чтобы они отпечатались в моем мозгу и памяти:

— Город праздный… город святой… город вечный…

Он прервал меня вдруг погрустневшим голосом:

— И проклятый…

Я уставился на него, ожидая разъяснения, вместо этого он вынул из кармана смятый лист бумаги.

— Я переписал эти несколько строк, которые Лютер адресовал нашему Папе.