Чтение онлайн

Именно эти соображения и определили выбор линии поведения, которой он собирался следовать. Из всех вариантов он выбрал наиболее рискованный, но и эффективный — вариант лучшей защиты — нападения. Не он начал эту войну. Но она шла, в ней были жертвы, в ней пролилась кровь — с обеих сторон. И Тоцкий не собирался отсиживаться в окопе, изображая хронического идиота, втянутого в чужие махинации. Он даже улыбнулся этой мысли — все равно никто не поверит. На их стороне — сила, но арестовали его не ОБЭПовцы, а комитетчики и есть шанс устроить большой шум, вывалив на стол, в виде аргументов, правду, о которой все знают, но делают вид, что и не слышали никогда. Разве что, за исключением тех случаев, когда внутренняя безопасность устраивает образцово-показательную расправу над выбранным начальством козлом отпущения.

Он думал над этим в машине, пока его везли по городу, он думал над этим, проходя через КПП во внутрь здания, он думал над этим, пока его вели по лестницам и длинным казенным коридорам, смердящим многолетним страхом. Внешне, он оставался спокойным и безучастным, но внутри он был напряжен и насторожен — замечая все подробности происходящего. Начинался очередной раунд, а Тоцкий, несмотря ни на что, любил бой, как любит его опытный боец. Не видя в нем смысла жизни, но и не представляя жизнь без него.

Когда Миронов распахнул двери кабинета и Андрей шагнул туда вслед за ним, общий план действий был уже готов. Детали Тоцкого не интересовали. Скорость мышления и находчивость были его коньком.

— Наручники снимите, — приказал Миронов, садясь в неплохое кожаное кресло, наверняка результат спонсорской деятельности какого-нибудь проштрафившегося бизнесмена.

Молчаливый сотрудник поковырялся в замке, «браслеты» щелкнули, раскрываясь, и Андрей с наслаждением тряхнул затекшими кистями.

— Спектакли любите? — спросил он с иронией. — Что я ваших архаровцев разбросал бы и сбежал? Без наручников?

— Люблю, — сказал Миронов. — Спектакли люблю. И правила люблю соблюдать. Так положено, Андрей Викторович, по закону. Курите?

— Да.

— Курите, если хотите. Разговор у нас долгий будет.

— Надеюсь. Но курить не могу.

— Почему? — удивленно поднял брови Миронов.

Тоцкий промолчал, глядя на него.

— Ах, да … — Миронов запустил руку в пакет, где лежали вещи, изъятые у Андрея во время ареста, и выудил оттуда начатую пачку «Кемэла» и тяжелую зажигалку «Ронсон». — Пользуйтесь, потом положим обратно.

— Ах, хитрец, — подумал Тоцкий. — Тонкий вы, однако, человек, господин капитан! Как мастерски себя позиционируете, просто завидки берут. В три фразы, в два жеста — все о себе. Мягкий, справедливый, уважающий букву закона, но больше ценящий его суть, гуманный.

— Спасибо, — сказал он в слух, — верну по первому требованию.

И закурил.

Он дымил крепкой сигаретой, сидя на твердом, неудобном стуле ( у них, наверное, где-то фабрика, которая делает специальные неудобные стулья для подследственных), пока Миронов, облокотившись на высокую спинку, листал папку, толстую, из плохого картона, грязно-коричневую, пахнущую архивом — лежалыми бумагами. Рядом с его правым локтем, на столе из ламинированного ДСП, лежали еще три таких же — пухлых и растрепанных, из-за выпирающих из них бумаг. Слева от него, на том же столе, стоял компьютер, неплохой, если судить по монитору, как заметил Тоцкий, но составляющий такой явный диссонанс с архивными папками, что Андрей невольно улыбнулся.

Два разных времени встретились на столе этого высокого, круглолицего человека с веселой россыпью веснушек на щеках — новое, одетое в серый пластик, и старое — в картонном плаще. Старое побеждало. Вместо того чтобы смотреть на монитор, Миронов, как и его предшественники, глотал бумажную пыль.

Миронов улыбку заметил.

— Вам смешно? — осведомился он с оттенком озабоченности.

— Нет. Не очень. Это что, все мое дело?

— А что — это вас удивляет?

— Господин капитан, а как вас по имени-отчеству? Предупреждаю, гражданином начальником называть все равно — не буду. А просто Миронов — как-то неудобно выходит.

Теперь уже улыбнулся Миронов.

— Диссидентского творчества начитались, Андрей Викторович? Или бульварной литературы? Зовут меня Александр Сергеевич, как Пушкина. Запомните легко. А это все, действительно, ваше дело. С года 1979, когда вы ещё в школе учились, и по сей день. Только по нашему, с позволения сказать, ведомству. Впечатляет?

— Есть немного. Читается интересно?

— Как роман. Вы любите романы, Андрей Викторович?

— А как же, Александр Сергеевич! Жаль, времени на все не хватает, но самое интересное и сейчас проглатываю. У меня к чтению болезненное пристрастие. С детства. У вас разве там не написано?

— Написано, — сказал Миронов без тени усмешки, — и это написано, и многое другое. Жаль, вам читать не положено, а то б знаете, как удивились? Тут и, гм-гм, — он откашлялся, — свидетельства некоторых ваших знакомых, и незнакомых, но осведомленных граждан, и рапорты, и прочие любопытные документы. И все о вас.

— Могу догадываться. Интересно, наверное?

Миронов опустил глаза и перевернул несколько страниц.

— Интересно. Очень. Вы знаете, Александр Викторович, а мы с вами однокашники?

— Да что вы? Не припоминаю, честно говоря.

— Я шел позже вас. На два года. Истфак университета. Я даже вас помню. По КВНу. Застал в восемьдесят третьем, восемьдесят четвертом.

— Конечно, — сказал Тоцкий. — Последний сезон. В восемьдесят четвертом, как я полагаю, по согласованию с вашим нынешним ведомством, нас и прикрыли.

— Ну, это только в рамках города. На факультетах оставили, чтоб не перегибать. А в восемьдесят седьмом, с разрешения нашего ведомства, опять открыли.

— Я этого не помню. Я, к этому времени в магазине работал. Грузчиком. Со мной лично — перегибов не опасались.

— У господина Марусича?

— У господина Марусича.

— Неплохое место, надо сказать.

— Особенно, когда вылетаешь пробкой с пятого курса. Самое то.

— Тут, — он постучал пальцем по папке, — пишут, что господин Марусич вам покровительствовал. Относился с особой симпатией. Что связь эта сохранилась до наших дней. Что структуры Михаила Михайловича и сейчас обслуживаются у вас в банке.