Чтение онлайн

— Признателен, господа, но содержание моё у князя лежит, так что без средств не останусь. А бумажки эти далеко не убирайте, отосплюсь, сразимся с вами в штосс.

— В преферанс, — Трубецкой рассмеялся, — ох, чую, Сергей Олегович, второй раз вам без денег остаться. И правда, их высочество заждался уже, небось, пятую молитву за час читает. Ты иди побыстрее.

Князь и вправду крестился и бил поклоны в спальне перед иконой. Иоанн Константинович по молодости хотел податься в попы, но вместо этого женился, однако увлечение религией не оставил. Слуга, сидящий поодаль на стуле, при виде Травина сделал знак, мол, жди, Сергей прислонился к створу двери, и стоял так минут пять, борясь с желанием подойти и пнуть его высочество в великокняжеский зад. Наконец, князь перекрестился в последний раз, обернулся.

— Сергий, наконец-то. Подойди, благословлю тебя.

Травин послушно подошёл, Романов начертил в воздухе крест, прошептал короткую молитву.

— Ну и всё, времена тяжкие, но Господь нас спасёт и сохранит. Привёз?

Сергей достал из саквояжа кожаную папку, протянул князю. Тот, не глядя, бросил её на кровать, сел в пододвинутое слугой кресло, оставив гостя стоять.

— Что там семья моя?

— Только Игоря видел, держится бодро. Передавал, что супруга ваша и дети вслед за вашим отцом в Екатеринбург последовали, и сам туда же направлялся.

— Ох, — Иоанн поморщился, — тяжкая моя доля. Ты не думай, я не по своему желанию это делаю, семья, мой юный друг, дело такое, иногда приходится поперёк совести идти. Вот замаливаю грех, верю, что не напрасно всё. Завтра отправляемся.

— Так ведь, — Сергей замялся, — не еду я. Николай Августович распорядился, как только бумаги передам, тотчас вернуться.

— Мне он другое говорил, — недоверчиво нахмурился Романов, — не темни, скажи, как есть. Ложь — грех, не бери на душу.

Травин недолго колебался, наконец, достал из кармана пиджака газету, развернул так, чтобы нужная статья была сверху, протянул.

— Вот.

Иоанн долго читал, шевеля губами, потом поднял глаза.

— Да, известие скорбное, от иноверцев хорошего не жди, им сколько всего империя сделала, из нищей окраины шведской в цветущий край превратила, так они, как бешеная собака, ласкающую руку цапнуть норовят. Однако, при чём ты тут?

— Князь Пётр Алексеевич Мезецкий, который здесь упоминается, комендант Выборга, он отец моей невесты. И Ульяна там же оставалась, разузнать хочу, жива или нет, а поручить некому.

— Вот оно как, понимаю, — Иоанн Константинович неожиданно растрогался, — дела сердечные. Тут, юноша, я не советчик, но всей душой скорблю и молюсь, чтобы невеста твоя в безопасности оказалась. Раз уж дело такое, конечно, обойдёмся без твоего участия, и так четыре молодца внизу сидят, только в карты и режутся да вино пьют. Им скажи, что я распорядился тебе с нами не ехать, отослал обратно к Елене Петровне. Хотя погоди, сам им объявлю вечером, а то удержат. По глазам вижу, голоден?

— Есть немного, — признался Сергей.

— Это хорошо, голод в пост Богу угоден, мы хоть и путешествующие, но православные, должны блюсти Страстную седьмицу. По дороге издержался?

— Есть немного. Точнее, ничего нет.

Романов улыбнулся.

— Степан, выдай господину Травину триста рублей подорожных, да орехов отсыпь фунт, хотя что там, два. Не отказывайся, Сергий, бери, от меня не убудет, а тебе нужнее. Всё, иди с Богом, да по чёрной лестнице.

Князь снова перекрестил Травина, заставил поцеловать икону, и проводил до двери, а затем велел слуге, чтобы тот нёс чай.

Гижицкий появился на квартире без четверти десять, когда солнце уже скрылось за горизонт, а сумерки сгустились настолько, что от случайных прохожих остались лишь неясные силуэты. Дверь ему открыл Белинский, мотнул головой в сторону гостиной, а сам отправился на кухню. Из всех офицеров он меньше всего раздражал Гижицкого — больше молчал, чем говорил, а если раскрывал рот, то никаких выпадов в его, Гижицкого, сторону себе не позволял.

— Припозднился ты, братец, — Трубецкой раскуривал трубку, сидя в глубоком кресле, — проигрался я вчистую, хорошо хоть завтра уезжаем, а то делать совершенно нечего.

— Так курьер появился? — Гижицкий помотал головой, словно пытаясь найти спрятавшихся офицеров, — а остальные где?

— Николя грог варит, Жан у князя, спустится сейчас, Яхонтов, пройдоха, спать улёгся, сказал, чтобы до дежурства его никто не беспокоил.

— А курьер? — напомнил Гижицкий.

— Мне откуда знать, — Трубецкой поморщился, — Серж как к князю поднялся, так и не появился больше. Садись, брат, будем сумерничать, керосин в лампах к концу подходит. А вот и грог.

Появился Белинский с фарфоровым чайником, из которого шёл пряно-алкогольный дух. Грог тут же разлили по стаканам, Гижицкий не удержался, обжигаясь, отпил половину, горячая жидкость растеклась по пищеводу, согрела желудок, расслабила мышцы. Напряжение, в котором он находился уже несколько дней, усиленное близостью развязки, отступило на пол-шага.

— Вот теперь ты на человека стал похож, — удовлетворённо сказал Трубецкой, — а то словно привидение какое. Предложил бы тебе трубку, но она одна у меня, табачок вот имеется, не желаешь?

Гижицкий покачал головой, достал портсигар, оттуда — папиросу, постучал мундштуком по серебряной крышке, но закуривать не стал. С лестницы спустился Ладыгин, лицо у него было озабоченным.

— Друга твоего нет, — сказал он.

— Какого друга?

— Твоего. Князь говорит, отдал бумаги, сказался по важным делам, и исчез, хорошо если к утру появится. Странно это.

— Да ладно тебе, — Трубецкой даже привстал с кресла, часть табака, неплотно прижатая, высыпалась на пол, — Серж человек верный, если сказал, что дела важные, значит, так оно и есть. Брось попусту подозревать непонятно в чём. Бери вот лучше стакан, крепкого перед дорогой пить не будем, а водички тёплой и сладкой — в самый раз.

Разговор не клеился, Белинский уселся с книгой на оттоманку, Трубецкой курил, читая журнал, Ладыгин просто смотрел в потолок, потягивая грог. Гижицкий сидел, как на иголках, поглядывая на напольные часы. Когда те пробили десять раз, поднялся.

— Пойду освежусь, господа, душно здесь.

— А и верно, — Трубецкой тоже вылез из кресла, — надымили, подлецы. Жан, не хочешь с нами?

Ладыгин помотал головой, он уже с минуту о чём-то тихо спорил с Белинским. Двое офицеров вышли на крыльцо, Гижицкий наконец раскурил папиросу, Трубецкой с наслаждением вдохнул свежий ночной воздух.

— Вот ведь ситуация, — пробасил он, — смотришь в темень, и словно дома, в России, вон там крыша изогнутая, она днём инородная, а сейчас словно избушка стоит, дождь прям как у меня в имении под Ростовом. Дом, как я слышал, сожгли, да управляющего на вилы. Вот скажи, Вольдемар, я понимаю ещё — жидовин, сволочь, воровал, его за дело, а дом-то зачем жечь? Там картины, которые мои предки собирали, книги всякие, всё сгорело, чем они помешали? А хуже всего, когда вернёмся, ведь придётся наказать кого-нибудь за это, человек по глупости наворотил, считай, обдурили его, а могут повесить.