Чтение онлайн

Рисковый нахмурился.

— О чем?

— «Сотрясатель Луны». Последний хит Ченнинга Манхейма. С кассовыми сборами в двести миллионов долларов.

Возможно, Ченнинг Манхейм так давно стал для Райнерда объектом ненависти, что рано или поздно актер упомянул бы о нем, независимо от того, на какие темы шел разговор.

Но Рисковый тем не менее решил не давить.

— Я не хожу в кино.

— Все ходят.

— Отнюдь. Чтобы выручить двести миллионов долларов, нужно продать меньше тридцати миллионов бинтов. То есть фильм посмотрело порядка десяти процентов населения.

— Ладно, но другие смотрели его дома, на ди-ви-ди.

— Может, еще тридцать миллионов. Возьмите практически любой фильм — восемьдесят процентов жителей страны его не видят. Они предпочитают жить своей жизнью.

Райнерд, похоже, обиделся, услышав, что кинофильмы — далеко не пуп земли. За пистолетом в одну из чипсовых кобур не полез, но Рисковый сразу почувствовал его недовольство таким поворотом разговора.

Поэтому, чтобы вернуть расположение актера, добавил:

— А вот в эру черно-белых фильмов, о которой вы упомянули, половина страны раз в неделю ходила в кино. И тогда звезды были звездами. Все знали фильмы Кларка Гейбла, Джимми Стюарта.

— Именно так, — согласился Райнерд. — Манхейм бы поблек в черно-белую эру. Для такого формата он слишком хлипок. Его бы к нашему времени забыли. Хуже, чем забыли, он бы и не приобрел известность.

В дверь позвонили.

На лице Райнерда отразилось недоумение, смешанное с легким раздражением.

— Я никого не жду.

— Я тоже, — сухо ответил Рисковый.

Райнерд посмотрел на окна, за которыми медленно сгущались серые сумерки.

Перевел взгляд на телевизор. Гейбл и Кольбер замерли в той самой позе, в какой их застала команда «Пауза», поданная с пульта дистанционного управления.

Наконец Райнерд поднялся с дивана, замялся, посмотрел сверху вниз на пакеты с картофельными чипсами.

Наблюдая за этим странным поведением, Рисковый подумал, а не входит ли актер в переходную фазу, когда человек, подсевший на мет, может резко соскользнуть с пика гиперактивности всех чувств в туман дезориентации, сопровождаемый полным упадком сил.

Когда вновь прозвенел дверной звонок, Райнерд таки пересек гостиную.

— Наверное, те козлы, что призывают прийти в лоно Иисуса, — раздраженно проворчал он и открыл дверь.

С кресла Рисковый не видел стрелявшего. Услышал быструю последовательность громких: «Бум, бум, бум!» Понял, что стреляли пулями крупного калибра, .357 [31] , а то и больше.

Если только адвентисты Седьмого дня не перешли на столь необычный метод увеличения последователей своей секты, Райнерд, похоже, ошибся. В дверь его квартиры позвонили совсем с другой целью.

Рисковый поднялся с кресла при втором «бум», при третьем уже выхватывал пистолет из кобуры.

Смертный, каковыми па поверку оказались и Гейбл, и Богарт, Райнерд отшатнулся от двери, повалился на пол, окрашивая красным черно-белую квартиру, в которой он был такой широкий, такой глубокий, такой живой.

Приблизившись к актеру, Рисковый услышал бегущие шаги в коридоре.

Райнерд получил три пули в мускулистую грудь, одна из которых выбросила ошметки его сердечной мышцы через выходную рану в спине. Умер он еще до того, как коснулся пола.

В смерти синева его широко раскрытых от изумления глаз стала куда менее холодной, чем при жизни. Похоже, сейчас он бы не стал возражать против прихода в лоно Иисуса.

Рисковый переступил через тело, вышел из квартиры. Увидел, что стрелок уже пробежал коридор и теперь спускается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Рисковый бросился в погоню.

День отступал под напором тумана и дождя, но мочь еще не явила залитому водой городу свое суровое лицо.

В западной части города, на улице художественных галерей, дорогих магазинов и ресторанов, где элитарность атмосферы ценилась выше быстроты обслуживания и качества приготовленных блюд, Этан припарковал «Экспедишн» у выкрашенного красным бордюрного камня, двумя колесами в сливной канаве, уверенный в том, что дорожная полиция в проливной дождь выписывает штрафные квитанции за стоянку в неположенном месте с большей неохотой, чем под ясным небом.

Торговые предприятия, расположенные на этой улице, предпочитали утонченную и эксклюзивную клиентуру, поэтому обходились скромными вывесками, полагая, что название говорит само за себя. Как известно, деньги кричат, а вот богатство шепчет.

Магазины еще не закрылись, до открытия ресторанов оставался час. Уже горящие уличные фонари золотили листья деревьев, сброшенные дождем и ветром на тротуар, превращая последний в тропу, устланную пиратскими сокровищами.

Этану, не взявшему с собой зонтик, приходилось укрываться под навесами магазинов. Желто-коричневыми, зелеными, серебристыми, черными, и лишь один из них, перед магазином «Розы всегда», был розовым.

Впрочем, магазин этот мог называться и «Только розы», потому что за стеклянными дверями выстроились холодильные шкафы, в которых красовались исключительно розы, как подобранные по сортам, так и уже в красивых букетах с папоротниками и другой зеленью.

Поскольку Ханна живо интересовалась цветами, даже через пять лет после ее смерти Этан мог назвать многие из сортов, которые стояли в холодильных шкафах.

Темно-красные, почти черные розы с лепестками, похожими на бархат, имели полное право называться «Черной магией».

В другом шкафу стояли розы «Джон Ф. Кеннеди»: белые, с очень толстыми лепестками, глянцевые, словно вылепленные из воска.

«Шарлотта Армстронг»: большие, источающие тонкий аромат, густо-розовые. «Жардин де Багатель», «Рио Самба», «Пол Маккартни», «Огюст Ренуар», «Барбара Буш», «Вуду», «Мечта невесты».

За прилавком стояла удивительная роза, которая выглядела, как Ханна, если б та дожила до шестидесяти лет. Густые, щедро тронутые сединой, коротко подстриженные вьющиеся волосы. Большие темные глаза, сияющие жизнью и радостью. Со временем красота женщины не поблекла, но стала еще ярче, богаче, покрывшись патиной жизненного опыта.