Чтение онлайн

Любопытно, что в этом же году «немецкая партия» отклонила кандидатуру Менделеева в адъюнкты Академии наук, а через несколько лет, в 1880 году — в академики. И тогда же только резкий протест Бутлерова помешал «немецкой партии» провести в академики Бейльштейна (после смерти создателя теории строения органических веществ Бейльштейн все же им станет).

«Немецкая партия» — название условное, вовсе не по принадлежности к нации, а по мировоззрению. Множество нерусских ученых, как мы знаем, искренне боролись за развитие русской науки и снискали в новом Отечестве любовь и почет.

Генрих Иванович Вильд — швейцарец, человек, как считалось, «с дурным характером», занимал особое мнение в борьбе партий внутри академии. Он бился за расцвет русской науки, видя, как Борис Семенович Якоби, в России свое второе Отечество. Для него он сделал много: поставил на ноги Главную физическую обсерваторию, организовал сеть метеостанций по всей России, которые постоянно наблюдали за изменениями погоды и доносили о них в Петербург. Воспитал немало учеников из русских.

…26 ноября 1874 года скрестились шпаги академиков. Бурное заседание окончилось поначалу обтекаемым решением: «Основываясь на мнениях своих членов Вильда, Бутлерова и Зинина, комиссия признала как труды г. Лодыгина, так и г. Бейльштейна достойными премии… Вместе с тем, имея в виду § 12 «Правил», по которым премия не может быть раздроблена… комиссия считает долгом выразить, что с ее точки зрения можно было бы… назначить Ломоносовскую премию проф. Бейльштейну, а открытие А. Лодыгина… иметь в виду при следующем соискании Ломоносовской премии».

Это решение подписали Гельмерсен, Зинин и Бутлеров. Вильд же воздержался, оговорив условие, что комиссия предоставит физико-математическому отделению выбор между обоими кандидатами.

Настоял Генрих Иванович и на том, чтобы приложить к решению свое «донесение» об изобретении Лодыгина; плохо зная русский, написал его на немецком, в спешке не успев перевести. Рассказав в нем о неудачных опытах с электрическим освещением на Западе и в России, о до сих пор не решенных проблемах — достижении ровности света и его «дроблении», он заканчивает «донесение» вещими словами: «Г. Лодыгину удалось разрешить обе задачи очень простым способом и через это открыть путь к такому общему применению электрического света, которое, по вероятности, приведет к совершенному перевороту в системе освещения».

Столь оптимистическое заключение поколебало академиков. К тому же Бутлеров не мог не вспомнить, как два года тому он обсуждал лодыгинский проект водолазного аппарата и не прочь был помочь изобретателю в исследованиях водородокислородной смеси для дыхания, да тот и не подумал явиться в академию! Теперь ясно почему: занялся электролампой!

К заседанию 10 декабря 1874 года настроения в среде маститых явно изменились. Тайное баллотирование записками принесло Лодыгину 13 голосов, а Бейльштейну — 7. Одна записка оказалась белой.

Общее собрание академии от 13 декабря 1874 года одобрило решение физико-математического отделения, и 27 декабря удивленному и обрадованному Александру Николаевичу была выдана ассигновка на получение премии.

В «обновленном» стараниями Сущова Товариществе продолжалась грызня за паи и добывание патентов. Можно представить, как тяжело переживал Александр Николаевич отставку от своего изобретения и полную невозможность обуздать бывалых финансистов.

Наверное, другой бы цеплялся за малейшую возможность находиться при своем любимом деле, наверное, кто-то бы попытался жаловаться на жуликов в суд.

Лодыгин не изменил своей гордой натуре — он просто отказался сам от звания полного товарища, передал ведение дел другу детства В. К. Оленину, кандидату прав, и отбыл из Петербурга.

Нет никаких сведений об этой поездке Лодыгина в опубликованных о нем очерках. Так бы и осталась эта страница его биографии неизвестной, если бы не упоминание А. Родных в журнале «Нива»: «И он уехал на Кавказ», правда, без каких-либо объяснений причин и цели поездки. Найдено и собственное свидетельство Александра Николаевича о поездке в докладной записке по поводу второго варианта водолазного аппарата, поданной в морское министерство по приезде с Кавказа в Петербург в 1878 году: «По случаю тяжелой болезни вскоре затем должен был выехать из Петербурга для излечения, которое продолжалось до сего времени».

Но не минеральными водами Кавказа ездил лечиться Александр Николаевич, и вообще вряд ли был тяжко болен, хотя смрад спекуляций может привести к хандре любого честного человека. Лодыгин ездил на Кавказ работать!

Тайну поездки объясняли воспоминания М. Слобожанина (Е. Максимова) в «Минувших годах» (1908, № 1, 2, 3 «Черты из жизни и деятельности С. Н. Кривенко (К истории созидательного народничества)»).

Лодыгин ездил на Кавказ, чтобы принять участие в создании одной из первых в России народнической колонии! На первый взгляд это отклик на письма «Из деревни» Н. Энгельгардта, но его «школа для подготовки интеллигентных землевладельцев» в Батищеве на Смоленщине уже тогда характеризовалась как «образцовое хозяйство, на капиталистических началах». Создатели же кавказской колонии Кривенко и Лодыгин стремились к слиянию с народом, к труду на основах полного равенства сословий, мечтали о колонии-коммуне. Преследования и аресты ходоков в народ заставили Лодыгина скрыть истинную причину отъезда из Петербурга, сославшись на болезнь…

Из Ростова-на-Дону (здесь в 1875 году обрывалась железнодорожная ветка) он приехал на утлом пыхтящем пароходике в Керчь и ждал здесь несколько дней туапсинского рейса. Унылая, грязная Керчь ничем не напоминала о своей и гордой и постыдной древней истории: в XIII веке до н. э. она — родина героя гомеровской «Илиады» Ахилла, которому здесь, в Керчи — древнейшей кузнице, — из местного железа тавроскифские ковали — Гефесты — выковали непробиваемую бронзовыми мечами броню «до пят». А позже, в XIII веке н. э., Керчь — гигантский невольничий перевальный пункт, где, взирая на вереницы пленных русичей, пригнанных кочевниками, перекупщики злорадно вопрошали: «А остались ли в той стране еще люди?»

Через Керченский пролив проглядывались земли ушедшего в небытие Тмутараканского княжества — самой удаленной земли Киевской Руси.

Кругом витала история, а он, Лодыгин, тоже ехал творить историю: народническое движение в России делало свои первые шаги, он был в его передовых частях.

Через несколько дней плохонький пароходик, в котором даже каюта первого класса была неуютна и нечиста, потащил его в посад Туапсе. Пассажиров предупредили: если волна будет сильной — пароход пройдет мимо Туапсе, слабой — матросы доставят их на шлюпках поближе к берегу, а там придется прыгать в воду и, окунувшись по пояс (что поделаешь — стихия!), добрести до берега…

— Что в этих фибровых чемоданах? Модные одежды из Парижа? — с веселым ужасом спросил Кривенко, радостно оглядывая высокую статную фигуру друга в шикарном столичном платье и котелке, так не вяжущихся с робой мастерового, к которой Лодыгин столь привержен был в юности.

— Электрооборудование для освещения нашей колонии и кое-что из рыболовных снастей…

Так прибыл в Черноморскую колонию народников известный изобретатель.

«Благодаря особой оригинальности своей одаренной натуры он легко и, но-видимому, без каких-либо усилий приспосабливался к совершенно новым условиям, совершенно противуположным старым, — пишет о Лодыгине М. Слобожанин. — Совсем не думая, что приносит какие-либо жертвы, он отказался в один прекрасный день от выгодного положения изобретателя в области электрического освещения и переехал в Черноморскую колонию…» (Слобожанин, как и многие другие товарищи Лодыгина, считал, что со спекуляцией и обманом компаньонов Лодыгин должен был бороться до победного конца, но сам изобретатель, как видим, думал иначе.)