Чтение онлайн

В какой-то момент, когда свадебное празднование уже перевалило за свой экватор, Нару, загадочно улыбаясь, ушла к повозкам и вскоре вернулась, уверенно неся на своём худеньком, но крепком плече пузатый пятнадцатилитровый бочонок с вином.

Поставила бочонок на стол и радостно сообщила на ломаном испанском языке, улыбаясь широкой и доброй улыбкой:

— Это вино из ягод дикой сливы, очень и очень вкусное!

Зорго повернул изящный бронзовый краник, подставил рот под тоненькую янтарную струйку, сделав несколько глотков, подтвердил:

— Действительно — сливовое вино, и превосходное! Про это вино даже романс старинный есть, вот, послушайте:

— Да, Зорго, — согласился Ник, попробовав в свою очередь этого вина и выслушав романс до конца: — И вино отличное, и романс твой — что надо…

Солнце уже приближалось к линии горизонта. Неуклонно удлиняясь, ожили тени, закружились в причудливом хороводе…

Нару взяла трёхлитровый походный котелок, наполнила его из бочонка пахучим сливовым вином и пошла вокруг стола.

Каждый по очереди брал котелок в руки, говорил свой нехитрый тост, делал несколько глотков — сколько считал нужным — и возвращал котелок Нару.

Говорили все вроде о разном, а по сути получалось — об одном и том же.

О свободе, чести, достоинстве, справедливости, дружбе.

Очередь дошла до Айны.

— Отведайте, милая донна Анна этого славного вина! От души предлагаю! Дикая слива в наших краях — символ искренней любви, большой, до гроба! — дружелюбно (через переводчика Джедди) предложила Нару.

Айна взяла в руки протянутый котелок, улыбнулась — как-то слегка печально, проговорила едва слышно, задумчиво, неотрывно глядя на Сизого:

— Я пью — за любовь! И за детей наших — настоящих и будущих!

Поднесла котелок к губам, но глотнуть не успела.

Нару ловко выхватила из ножен острый кинжал и ударила Айну — прямо под сердце.

Быстро всё так случилось, никто не сумел ей помешать…

Нару, конечно, тут же порвали на мелкие части. Первым Сизый метнул свой нож — прожужжал серебристый веер, и у Нуру из горла забил кровавый фонтан. Ник браунинг свой разрядил в подлую убийцу, Банкин — всю обойму из винчестера, остальные… Порвать-то порвали, а толку?

«Какой же я дурак! Нет, даже не дурак — сволочь последняя! — без устали корил себя Ник. — Знал же, знал на уровне подсознания, что не кончится это добром. Как же иначе, голливудских фильмов-то, в своё время, досыта насмотрелся. В этих фильмах всегда так было: кончается романтическая история полным хэппи-эндом, главные герой и героиня целуются, и тут из-под обломков разрушенного здания вылезает мерзкий монстр, убитый уже много раз, поднимается, и герою, либо героине, подло стреляет в спину. Знал ведь всё, а недосмотрел! Предлагал же тогда мудрый Аймар — сразу эту Нару зарезать, чтобы не рисковать, так нет же, не послушались старика, слюнтяи…

Айна безостановочно хрипела и протяжно стонала — практически выла, на её губах пузырилась странная зеленоватая пена.

Ник склонился над раненой девушкой, внимательно присмотрелся.

Нож, судя по всему, совсем неглубоко вошёл в грудную клетку и сердца не задел.

Почему же Айна так хрипит? А ещё — эта пена странная…

Подошёл Зорго, торопливо снял с мёртвого тела Нару ножны, понюхал, тут же переменился в лице.

— Плохо всё, совсем плохо, — сообщил дрожащим голосом. — Это яд «бозанко», страшный, смертельный!

Джек Негро тоже повертел ножны в руках, хмуро подтвердил:

— Да, «бозанко», страшная штука, придуманная индейцами племени чиго очень много Больших Солнц тому назад. От него нет спасения, человек, которому он попал в кровь, умирает долго, в страшных мучениях.

Банкин осторожно вытащил кинжал из груди Айны, промыл рану перекисью водорода, потом — слегка разведённым ромом, смазал мазью Вишневского — вдруг, да вытянет яд, — тщательно перевязал.

Потом раненую на руках осторожно перенесли в наспех поставленную палатку.

Айне становилось всё хуже и хуже, она уже не стонала — кричала страшно и протяжно, её глаза закатились, зеленоватая пена клочьями слетала с губ…

Лицо девушки разительно изменилось: слетел весь лоск и шарм, из-за которых многие принимали Айну за испанку с примесью крови благородных ацтеков, сейчас на грязном байковом одеяле лежала обычная чукотская девчушка — худая, измождённая, с неровным шрамом на серой щеке.

Сизый непрерывно носил в палатку к умирающей жене сосуды с разными отварами, орал на всех подряд, пинал мулов, подвернувшихся под ноги, и плакал — мелкими злыми слезами…

Всё правильно, как тут не плакать?

Сам во всём виноват: не попал бы тогда, как лох последний, в плен к этим чиго, — сидела бы себе Айна в Ленинграде, живая и здоровая, Афоню с Мартой воспитывала…

Ник сидел вместе с Банкиным и Джедди за походным столом, смолил без остановки местные гадкие папиросы, пил, не хмелея, крепкий ром — чарку за чаркой. Банкин что-то хмуро бормотал себе под нос, плавно водя остриём стилета по столу, Джедди крепко задумался, что называется — полностью ушёл в себя…

Подошёл Сизый. Он уже не плакал — строгий весь такой из себя, подтянутый.

Папиросу достал, закурил и заговорил — голосом бесцветным и мёртвым:

— Ей всё хуже становится. Щёки уже ввалились, почернели, волосы выпадают. Не могу я на это больше смотреть! Может, кто-нибудь из вас, а? Я сам — не смогу…

Ник переглянулся с Банкиным, оба сразу поняли — о чём это Лёха просит.

Молчали, отводили в стороны глаза.

Джедди очнулся от своих дум, поглядел на всех по очереди круглыми испуганными глазами.