Лучник
Шрифт:
Ему становится страшно. До озноба, до тошноты, до позорной слабости внизу живота.
— Что это? — почти беззвучно спрашивает он.
— Снотворное. Пей!
Он молчит. Не хочет верить.
— Зачем? — уже зная ответ, выдыхает он.
И Гайр вдруг вместо ответа хватает его за ворот, с силой толкая к ближайшему стволу. Неожиданно сильный удар выбивает из груди весь воздух, и несколько мгновений он судорожно открывает рот, пытаясь прийти в себя и прогнать обморочный шум в голове.
Когда он вновь оказывается способен воспринимать окружающий мир, Гайр затягивает последний узел на верёвке, плотно приматывающей его к дереву. Два коротких движения мечом, острая саднящая боль в предплечьях. По рукам из глубоких царапин начинает бежать, щекоча, тёплая кровь.
— Пей! — с мукой выкрикивает Гайр, рывком прижимая горлышко фляжки к его губам.
Понимание поднимается удушливой волной, захлёстывая разум. Он яростно отдёргивает голову, ловит потемневший, полубезумный взгляд друга.
— Не буду! Зачем?!
Он сам не знает, о чём спрашивает, что хочет услышать в ответ…
Он уже и сам обо всём догадывается.
Просто — не хочет этого осознавать.
Гайр, тяжело дыша, опускает флягу.
— Пей, дурак, — почти со стоном выдыхает он. В голосе дрожит перетянутой струной мольба. — Иначе будешь съеден заживо. Я не хочу, чтобы ты мучился!
Жуткий смысл сказанного холодной рукой сжимает сердце. До этого момента он всё-таки не верил. Пытался не верить.
Он с отчаянием дёргается в путах; бесполезно.
— Да ты серьёзно? — задыхаясь, выкрикивает он. — Если жалеешь меня, просто убей!
Гайр зажмуривается.
— Не могу, — просто отвечает он. И в его голосе Ниари вдруг отчётливо слышит ненависть: к себе самому.
— Гайр, пожалуйста…
Его зять стискивает губы. А потом, решившись, стремительным движением зажимает ему нос, другой рукой вливая в рот сладковатый, с заметной горчинкой маковый отвар.
Он кашляет и отплёвывается, пытаясь отдышаться. Гайр стоит рядом, тяжело сглатывая и кусая губы. И в глазах его, совершенно мёртвых, стынет невыносимая мука.
— Прости, — безжизненно произносит Гайр. Ниари не отвечает.
А потом муж его покойной сестры разворачивается и, шатаясь, словно пьяный, идёт прочь.
В голове начинает мутиться. Отвар оказывается неожиданно крепким: глаза слипаются, в ушах нарастает, сливаясь в невнятные голоса, шум.
Наверное, именно поэтому он вдруг забывает, что Гайр оставил его умирать от когтей диких зверей.
…Зато вспоминает, как он учил его выполнять сложные приёмы с мечом, терпя его непонятливость и рассеянность, которой не выдерживал даже мастер Хальриад. Как обрабатывал его бесчисленные ссадины и ушибы. Как заступался перед отцом, взбешённым бесконечными шалостями своего младшего ребёнка. Как….
— Гайр… — почти без голоса бормочет он в болезненно выпрямленную спину уходящего. — Гайр, я…
Спина замирает. И он выдыхает, сам на миг удивляясь тому, что говорит:
— Я тебя не виню. Слышишь? Ты всё сделал правильно. Только не вздумай бросить Тилле с Илларом одних, хорошо?..
Он не уверен, что действительно слышит громкий, прерывистый вздох, подозрительно похожий на всхлип. Но зато видит, как неожиданно мелко начинает трястись спина зятя.
А потом тот срывается с места — и, спотыкаясь, убегает прочь.
И он остаётся один. Кровь противно стекает по пальцам, одежда всё сильнее липнет к коже. Он знает, что рано или поздно запах крови привлечёт хищников. Возможно — тех самых, что разорвали сестру. Он старается об этом не думать, но не думать не получается. Страх намного сильнее отвращения… а тоскливая горькая безнадёжность — стократ сильнее их обоих.
Перед тем, как окончательно провалиться в глубокий нездоровый сон, он видит, как вспыхивают рядом жёлтые огоньки, и из-за деревьев осторожно выходит волк.
Испугаться Ниари ещё успевает.
Закричать — уже нет.
Темнота смыкается над ним густыми липкими волнами, и он не знает, действительно ли слышит яростное звериное рычание, или это лишь игра его гаснущего сознания?
Последнее, что он ощущает — это горькая, ироничная благодарность к настойчивости Гайра.
…Когда он приходит в себя, над лесом уже занимается рассвет.
Он открывает глаза…
И лишь затем осознаёт, что этого случиться не должно было.
Острая игла страха прошивает насквозь, и он вздрагивает, пытаясь сесть. Одеревеневшее тело слушается с трудом. Он ощущает на себе что-то тёплое, мохнатое. Дёргается, с болезненной почти до дурноты паникой пытаясь стряхнуть это что-то себя. Хрипло вскрикивает, ещё не успев осознать, что рвущих тело волчьих когтей и клыков нет — и уже не будет.