Чтение онлайн

– Мысль не плоха. Да вот беда: эти мерзавцы евнухи, которые всем заправляют в нашем государстве, держат двоих моих земляков как заложников. Оба, конечно, ни на что не годны, но на этом свете они – моя единственная родня. Если я не вернусь живым, если меня не найдут среди убитых, обоих андалусийцев удавят в Константинополе на рыночной площади.

– Жаль… Я от души сочувствую тебе. Что же мне для тебя сделать?

– Оставь свое жеманство для придворных олухов и знай, что не стал кастратом оттого лишь, что в былые времена бывал в развеселом квартале Лос-Перчелес в Малаге, а все его бордели и притоны приводят мне на память мое беспечальное детство. Слушай же! Я посажу тебя на этого одра и доведу до самых крепостных ворот, и пусть пророк Магомет поможет мне в один прекрасный день избавиться от негодяев, замысливших совершить надо мной такое надругательство. Рано или поздно я все равно сбегу, рано или поздно мы еще встретимся с тобой, не будь я Франсиско Герреро, уроженец Баэсы, на девятом году жизни попавший в рабство к туркам. Поднимайся, сосунок! В путь!

Вскоре после ухода Сулеймана улицы имперской столицы засыпал первый снег. Настроение у Гуттена было самое рождественское, хотя полуразрушенный город на каждом шагу напоминал о недавнем кровопролитии и повсюду виднелись унылые согбенные фигуры, заплаканные лица. Повсюду, кроме королевского дворца, где придворные по-прежнему кутались в куний мех и поражали глаз яркостью причудливых одеяний.

Когда колокола собора Святого Стефана зазвонили к рождественской мессе и обильный ужин с молочными поросятами, каплунами и прочими яствами остался позади, эрцгерцог Фердинанд горделиво сказал Гуттену:

– К концу месяца мы должны прибыть в Рим. Его святейшество возложит на голову Карла венец императора Священной Римской империи. Прежние распри с Ватиканом, к неудовольствию наших недругов, забыты. Этого мало: Карл, чтобы подчинить всю Германию династии Габсбургов, провозгласит меня королем.

«Значит, снова в седло», – не без грусти подумал Филипп, но, увидев, какой радостью сияет лицо эрцгерцога, опустился перед ним на одно колено и поцеловал у него руку:

– Благослови вас бог, ваше королевское величество!

Шествие верхом на горячих скакунах открывали испанские гранды в парадном платье, сплошь затканном золотом. Граф Нассау, ехавший во главе знатнейших вельмож империи, также был в златотканом плаще поверх доспехов. За ним на рыжих лошадях под голубыми вальтрапами следовали двадцать пять пажей в костюмах апельсинового бархата. За ними – шестьсот алебардщиков в колетах цвета резеды. Сам император ехал на великолепном венгерском коне – его удила, мундштук и поводья были отлиты из чистого золота. Золотом был богато изукрашен и балдахин, который несли над головой Карла четверо знатных дворян. Перед ним ехал его гофмаршал Адриан фон Крой с обнаженным мечом на плече, а в нескольких шагах позади – эрцгерцог Фердинанд в окружении дворян своей свиты, соперничавших друг с другом изысканностью и пышностью нарядов. Но Филиппа фон Гуттена среди них не было: праздничное платье стоило никак не меньше трехсот флоринов, что составило бы его двухгодовое жалованье, и потому королевский гонец, одетый не в шелк и бархат, а в тяжелый боевой панцирь, ехал в самом хвосте кортежа. Когда процессия приблизилась к собору Святого Петра, его святейшество выслал навстречу Карлу двух кардиналов – Комо и Фарнезио. Четыре тысячи рыцарей и дворян взметнули ввысь знамена и штандарты Верховного Понтифика, а он, папа Климент Седьмой, сопровождаемый двадцатью четырьмя кардиналами в пурпурных одеждах, тронул своего турецкого жеребца навстречу императору. Герольды из Франции, Савойи и других краев в мантиях, расшитых гербами своих государей, выкрикивая: «Щедрость и великодушие!», двинулись следом за церемониймейстером, который швырял в восторженно ревевшую толпу пригоршни золотых и серебряных монет.

В тот миг, когда папа возложил венец на голову Карла, небо над Римом содрогнулось от грома тысячествольного салюта.

Вечером в самом обширном из покоев дворца, устланном драгоценными коврами, начался пир, на который созвали тысячу гостей. На скатертях венецианской работы сверкал золотом и серебром знаменитый императорский сервиз. Четыре часа не смолкали трубы, фанфары, гобои, арфы и скрипки. Гуттен довольствовался ролью зрителя.

– Я рад и тому, что мне пришлось увидеть все это, – сказал он одному из приятелей. – Пока жив, не забуду.

– А вон ту девушку ты видел? – насмешливо спросил тот. – Четвертая слева от императора.

Гуттен бросил внимательный взгляд на юную красавицу, платье которой блистало самоцветными каменьями. Она держалась с приличествующей случаю важностью, но, судя по тому, как покатывался со смеху ее венценосный сосед, была остра на язык.

– Кто это? – в восторге воскликнул Гуттен.

– Дочь герцога Медина-Сидонии, – ответили ему. – Он испанский гранд, некоронованный король Андалусии.

– Клянусь небом, само совершенство!

Девушка, словно услышав его слова, лукаво поглядела на него.

– Ну, Филипп, ты счастливчик! – поздравил его приятель.

До самого окончания пиршества Гуттен не мог отвести глаз от испанки, а когда под руку с отцом и в сопровождении восьми пажей в бархатных камзолах она направилась к дверям, то вдруг обернулась и, встретившись с пристальным взглядом юноши, послала ему улыбку. Чей-то властный голос вывел его из счастливого остолбенения:

– Поторапливайтесь, мессиры! Займите свои места в процессии. Император возвращается домой.

Все с той же торжественной величавостью пышный кортеж под рукоплескания и приветственные клики толпы двинулся в обратный путь. Карл Пятый ехал стремя в стремя с эрцгерцогом, и под копытами могучих коней настил ветхого моста ходил ходуном. В вечернем воздухе особенно отчетливо звенели подковы, а потом раздался страшный грохот и дружный вопль толпы: едва император со свитой перебрался на другой берег, как срединный пролет моста надломился и рухнул.

– Внемлите, вы, собравшиеся здесь! – взлетел над толпой чей-то пронзительный голос. – Это знамение! Карл Габсбург будет последним императором, коронованным папой! Это говорю вам я, звездочет Иоганн Фауст!

Угрожающе наставив копья, его окружила стража, но, повинуясь знаку Карла, тотчас разомкнула кольцо.

– Что хочешь ты сказать мне, прорицатель? – натянув поводья, спросил император.

– Я принес тебе добрую весть, государь! – выкрикнул Фауст. – Ты станешь властителем всей Италии! Так решили мы – я и мой свояк…

Празднества продолжались девять дней, но Гуттену не довелось больше увидеть ни императора, ни юной герцогини – их постоянно окружала, заслоняя от него, стена придворных.

– Не тешь себя зряшными мечтаньями, Филипп, – говорил ему приятель. – Ты, конечно, отпрыск древнего и славного рода, но в кармане у тебя ни гроша, и вряд ли ты под стать дочери испанского гранда.

…В то утро он нес караул у ворот дворца, куда удалились император и эрцгерцог Фердинанд. И в тот миг, когда Гуттен мог меньше всего ожидать этого, перед ним оказалась герцогиня об руку с отцом. Филипп с трепетом устремил на нее взор, но грянувший рядом голос герольда заставил его выпрямиться в седле: