Чтение онлайн

Опять мы приходим к той же цифре 40-50 лет.

Впрочем, чисто умозрительный вывод не дорого стоил бы, если не подкреплялся бы данными физио­логии.

Обратим внимание, когда специалистам удалось с помощью строгих, специально подобранных диет вдвое удлинить жизнь крыс, то обнаружилось, что все эти крысиные долгожители умерли слепыми, то есть глаза их явно не были рассчитаны на две жизни.

Нечто подобное происходит и с человеком – очень часто зрелый человек, занимающийся своим здо­ровьем и добившийся более чем впечатляющих результатов в деле омоложения своего организма, ничего не может поделать со своими глазами.

В 40-45 лет зрение начинает портиться – и это называется старческая дальнозоркость.

По свидетельству окулистов, после 40 лет резкое ухудшение зрения представляет собой массовое яв­ление. Дело в том, что к этому времени хрусталик обычно утрачивает эластичность, устает, как устает всякий материал, уплотняется и перестает менять фокусное расстояние.

Этот факт мало о чем говорил бы, если бы хрусталик не жил своей, абсолютно независимой от орга­низма жизнью.

Хрусталик автономен, ни нервы, ни капилляры с ним не контактируют, а значит образ жизни индиви­дуума никак на него повлиять не в состоянии.

Хрусталик можно считать одним из немногих элементов организма, чье существование целиком опре­деляется природой. И то, что проблемы со зрением становятся массовым явлением именно после 40 лет, подтверждает прежде высказанную мысль, что природа рассчитала человека лишь на срок, дающий веру в неистребимость своего рода – на 40-50 лет.

В этой связи возникает естественный вопрос: как человеку удается переживать положенный природой срок?

Причины две.

Первая и главная заключается в постоянно ругаемой, но так или иначе работающей медицине, без ко­торой переползание через 50 летний рубеж стало бы явлением исключительным, как это имеет место у наших ближайших родственников – приматов.

Холодно делается при мысли о том, какова бы была демографическая картина человечества без меди­цины.

Ведь едва ли не каждый, доживший до 50 лет, подвергся хоть раз смертельной опасности, например, в виде гнойного аппендицита, поэтому всякий из них может считать себя, благодаря врачам, дважды рож­денным.

Лично я бы уже умер дважды – первый раз еще в утробе (моя мама лежала на сохранении), второй раз от грыжи (мне её вырезали в 7 лет).

Человек, ругающий медицину, просто закрывает глаза на существующее положение вещей и впадает в какие-то заоблачные мечтания и иллюзии, потому что именно медицина позволяет нам переступить за по­рог, отмерянных природой 40-50 лет и продолжать.

Отдавая должное медицине, существенно удлинившей уже сегодня отпущенный природой срок и в перспективе способной его удвоить, то есть довести среднюю цифру до 80-100 лет, следует признать, что тупик в конце этого пути уже явственно виден.

Современная медицина по сути своей является киборгианской, то есть создающей посредственных биороботов путем протезирования, имплантирования и суррогатной подмены в виде таблеток и инъекций полноценных продуктов жизнедеятельности физиологических систем. Киборгианская медицина превраща­ет лечение в латание тришкиного кафтана, позволяющее дальше ковылять по свету, но без полноценности бытия и в постоянном страхе за расползающуюся под ласковой докторской рукой ткань жизни.

Но существует и вторая причина, позволяющая людям иногда далеко перешагивать за отпущенный 50-летний срок.

Дело в том, что природа, кладя предел человеческому веку, одновременно дала ему гигантский, воз­можно неисчерпаемый резерв, и именно за его счет удается порой продлить сладкий миг земного сущест­вования.

Как известно, человек умирает задолго до того, как исчерпываются все ресурсы его организма.

Это обстоятельство и породило заблуждение, будто он живет смехотворно мало и на самом деле предназначен природой для 500-1000 лет жизни.

Но на самом деле это не так. Данный резерв закладывался не на длительность, а на маневр, то есть на преодоление тех экстремальных ситуаций, в которых может оказаться организм на протяжении все тех же 40-50 лет.

А поскольку предсказать все беды, способные выпасть на долю человека, природа не бралась, то и за­пасом его обеспечила едва ли не беспредельным.

Исключение составили лишь те элементы организма (хрусталик, зубная эмаль и Т. д.), чье быстрое уси­ление мало что давало бы для выживания.

Сверхзрение или повышенная зубодробительность, данные на короткий срок, вряд ли могли перело­мить ситуацию в условиях внезапной беды, тогда как мгновенное мышечное или интеллектуальное сверху­силие могло спасти и часто спасало человеку жизнь.

Практически природа делала нас так же, как мы делаем автомобиль, какие-то части закладывая тю­телька в тютельку, только бы дотянуть до условленного срока, а какие-то с большим запасом на маневр. Скажем, на автомобильном спидометре непременно стоит цифра, как минимум вдвое превышающая ре­альные потребности машины, но совершенно необходимая тогда, когда чрезвычайные обстоятельства тре­буют нажать на газ.

То же самое с человеком: его гигантский резерв – не жизни резерв, а резерв ситуации.

Из сказанного не следует, что экстремальный потенциал организма не может быть востребован для продления жизни. Может, но не так легко, как хотелось бы.

Впрочем, давайте поговорим об этом поподробнее.

Начну с того факта, что все живые существа делятся на бесспорно смертных и смертных условно.

К первым, например, относится растение агава. Оно имеет только одну точку роста, делящую клетки, через 5-6 лет ресурс обновления исчерпывается, клетки перестают делиться и агава засыхает.

Хороший пример условно смертных – актиния. У нее идет непрерывная замена клеток, новые клетки образуются путем деления вокруг рта и постепенно сдвигаются вниз, к подошве, где отмирают. Поэтому некоторые актинии действительно живут очень долго. В Шотландии, например, актиний держали в аква­риумах 70-80 лет. За это время они не проявляли никаких признаков старения и по-прежнему активно раз­множались почкованием. Поскольку жизнь их прекращалась только в результате случайностей (например, им забывали сменить воду), предел жизни актиний пока не установлен. Он вполне может быть неопреде­ленно долгим.