Магнат
Шрифт:
— Вы сейчас говорите про пассажира пролетки, господин подполковник? — уточнил я. — Там был еще кучер. Известна ли его судьба?
— Был, — легко согласился Липранди. — Но, увы, извозчик бросил и пролетку и раненого подельника в первом же переулке и испарился. Думаю, найти его будет затруднительно.
Он снова вперил в меня свой изучающий, лишенный каких-либо эмоций взгляд. Тот самый, который я помнил по казематам равелина. Он играл со мной, дозируя информацию, проверяя мои ответы.
— Знаете, что меня смущает в этой истории, господин Владислав Антонович? — вдруг сменил он тон на доверительный. — Ваша ошеломительная реакция. По словам свидетелей, вы действовать начали раньше, чем прозвучал выстрел, столкнули господина Кокорева с линии огня и выстрелили первым. Такая реакция… прямо скажем, она не свойственна коммерсанту! Я бы сказал, это свойственно лишь военному, что не раз смотрел смерти в лицо.
Так-так…. Похоже, подполковник в своих размышлениях вернулся к тому, на чем мы расстались в прошлый раз — к установлению моей личности. Покушение дало ему новый повод копать под меня. «Идентификация Борна, мать его». Вторая серия.
— В мире коммерции, господин подполковник, — парировал я, не отводя взгляда, — иногда приходится быть солдатом. Особенно когда вы занимаетесь негоциацией в Монголии и Сибири, среди варнаков и хунхузов и каждый день имеете дело с людьми, предпочитающими решать споры не в суде, а с помощью пули и кулака. Да, выходя от графа Неклюдова, я был готов ко всему: он предупредил, что враги готовят мне крупные неприятности. К тому же я не раз ходил на охоту и на медведя, и на кабана. Вы когда-нибудь охотились на кабана?
— Что ж… — задумчиво произнес он. — Весьма предусмотрительно! Мы будем ждать, когда эта раненая пташка придет в сознание. А до тех пор, господа, моя просьба к вам: никаких поездок. Но время следствия оставайтесь в Петербурге. И, если позволите дать совет, — вставая, произнес он, — будьте осторожны! Если они однажды решились на такое, значит, могут повторить.
— Как? А вы-то на что, господин хороший? — возмущенно прогудел Кокорев. — Неужто у вас под носом нас могут подстрелить?
Подполковник с деланым смущением развел руками.
— Сударь, примите в соображение масштабы нашей деятельности! Третье отделение, конечно, всесильно, но, увы, мы не можем приставить по жандарму к каждому, кому грозит опасность!
Он поклонился и в сопровождении своих молчаливых теней покинул номер.
Дверь за ним закрылась, но ощущение опасности осталось. Я подошел к окну. Внизу, на Невском, кипела обычная жизнь: катили экипажи, спешили пешеходы, смеялись барышни. Но я знал, что в этом городе, в его переулках и парадных, за мной теперь охотятся и наемные убийцы, нанятые французами, и ищейки из Третьего отделения. И это еще вопрос — кто из них опаснее!
Глава 8
День выдался дождливым. Необычная для Петербурга погодная аномалия, называемая солнце, исчезла с небосвода, уступив место тяжелым серым тучам, сплошным фронтом идущим с Финского залива. После обеда, когда серое петербургское небо казалось особенно низким и давящим, в дверь нашего номера постучали, но совсем не так, как громыхали жандармы — иначе: дробно, нетерпеливо, как будто взбесившийся дятел лупил по дереву. Взведя на всякий случай курок револьвера, я открыл и на пороге увидел сияющего Изю Шнеерсона, торжественно, как икону, державшего руках большой, обернутый холстиной сверток.
— Таки я привез! — с порога объявила Изя, врываясь в комнату. Его глаза горели триумфальным огнем. — С пылу, с жару! Лева всю ночь не спал, работая иголкой, как тысяча чертей!
Я развернул сверток, и свету явился мой новый сюртук. Черт побери! Вот уж насколько я всегда был равнодушен к тряпкам — и то на мгновение застыл в восторге. Это было натуральное произведение портновского искусства: идеально черный, из тончайшего, матового английского сукна, он лежал на руках у Изи, как зримое воплощение моего нового статуса. Удивительно — костюм, сшитый мне год с лишним назад в Кяхте, тоже был в общем неплох, но теперь на фоне этого шедевра показался просто мешком из-под картофеля.
— Ну, что стоишь, как памятник дюку Ришелье на Приморском бульваре? — подгонял меня Изя. — Давай примеряй!
За спиной Изи маячили мои охранички: когда надо — их нет, а когда не надо — под руку лезут со своим особо ценным мнением. Их постные лица даже не испортили мне настроения. Пущай покатаются из Москвы в Питер да обратно, лишь бы не мешали.
Костюм сел на меня как влитой, буквально как вторая кожа. Плечи, талия, длина рукава — все было выверено с математической точностью. Я двигал рукой — ткань послушно тянулась, не стесняя движений. А главное — кобура под мышкой была совершенно незаметной.
— Ай, геволт! — всплеснул руками Изя, обходя меня кругом. — Я вам не скажу за всю Одессу, но в Петербурге лучшего сюртука точно нет! Смотри, как сидит! Не господин Тарановский, а английский милорд, который в приступе сплина заехал поглядеть на белые ночи, да так тут и остался!
Даже Кокорев, до этого хмуро наблюдавший за суетой, одобрительно крякнул.
— Добротная работа. Сразу видно руку мастера!
— Таки да! — подхватил Изя. — Лева — это Рафаэль с иголкой вместо кисти! Теперь можно идти хоть князю, хоть к царю, хоть к самой императрице. Хотя к императрице лучше не надо, говорят, у нее муж ревнивый.
Он внимательно посмотрел на меня с ног до головы.
— Но это только начало, я тебе скажу. Ты думаешь, одним сюртуком отделаешься? Ой-вэй, какой ты наивный мальчик из Гороховца!
— А что еще? — спросил я, разглядывая себя в большом зеркале гостиничного трюмо.
— Что еще? Он еще спрашивает! — Изя воздел руки к потолку. — Тебе обязательно нужен фрак — для театра, для званых вечеров. В сюртуке ты можешь ходить по делам, но вечером, в приличном обществе, будешь выглядеть в нем как приказчик, заехавший к хозяину за указаниями.