Чтение онлайн

Кто-то лениво потягивается и, подергав сонетку над изголовьем кровати, ожидает кофею или стопку водки прямо в постель, а есть и такие, кои только укладываются спать, вернувшись из клуба, с бала, дружеской пирушки или раута, а то и с затянувшегося званого обеда.

Мадемуазель Турчанинова начинала день с восходом солнца.

Когда она жила еще в имении отца, то по утрам, выйдя из дома, вставала лицом на восток и ждала, когда из-за неясной черты, за которой небо смыкалось с землею, выйдет солнце. И когда оно появлялось, разводила руки в стороны, закрывала глаза и стояла так, покуда не начинала чувствовать тепло, медленно поднимающееся вдоль всего тела от стоп к голове. А потом приходил восторг. Это значило, что солнце взошло и внутринее. Таковой практике Встречи Солнца ее научил старый монах Братского монастыря Анастасий, когда она была еще девочкой. Сей монах, имея девяносто восемь лет от роду, верно, оттого и был бодр и светел, что каждодневно встречал солнце.

Живя в Москве, она встречала солнце в усадебном саду, а здесь, в Петербурге, она вставала в своей квартире лицом на восток и представляла восход солнца мысленно. И знаете, получалось.

— Опять вы?

— Опять я.

— Девица. К одинокому мужчине. Снова одна. С вами, и правда, не соскучишься.

— Это комплимент?

— Это констатация факта.

— А вы лжец, господин Татищев.

— Что вы сказали?!

— Правду. Вы не держите своего слова.

— Да будь вы мужчиной…

— Я не мужчина.

«И не женщина», — хотел съязвить Павел Андреевич, но промолчал. Анна, так и не дождавшись колкости, должной, по ее мнению, последовать за ее последней фразой, смягчилась:

— Ладно. Вас, я вижу, испортила ваша служба. И я пришла вовсе не для того, чтобы ругаться с вами.

Анна Александровна выдержала паузу и как можно непринужденнее добавила:

— Я знаю, что генерала Талызина убили. И знаю кто.

— Что вы говорите? — с нескрываемым сарказмом воскликнул Татищев, однако мысль, что это может быть правдой, все же промелькнула у него в голове.

— Не верите? По-моему, повода сомневаться в моих словах я вам не давала. В отличие от вас…

Наступила пауза, в течение которой оба смотрели друг на друга, соображая, как поступить дальше.

— Ну, нельзя сказать, чтобы я не догадывался, кто отправил генерала на тот свет. А что я делал после того, как вышел тогда от вас? — спросил вдруг Павел Андреевич, и в его серого цвета глазах запрыгали смешливые искорки.

Анна Александровна отступила на шаг и в упор посмотрела на Татищева. На мгновение показалось, что ее взгляд прожигает его насквозь, и он попробовал насмешливо улыбнуться. Губы не послушались. Турчанинова вдруг подняла руки ладонями ему навстречу и стала плавно водить ими от его головы к ногам. Подполковник почувствовал, что ноги становятся ватными и будто увеличиваются. Чувство места и времени потерялось, и Павел Андреевич уже не видел следующие пассы и раппорты, что совершала над ним Турчанинова, и только чувствовал, что рассыпается на крохотные невидимые частицы и словно растворяется в воздухе. Кажется, он что-то говорил, а может, говорил не он вовсе, а может, вовсе и не говорил. А потом, когда сознание вернулось к нему, он ничего не помнил и, как и минуту назад, стоял перед Турчаниновой.

— Я должна рассказать вам, что вы делали после того, как ушли от меня? — переспросила Анна Александровна.

— Именно.

— Извольте. Вы не взяли коляску, а пошли пешком. Петляли, как заяц, и шли проходными дворами, что попадались вам навстречу — проверяли, нет ли за вами слежки. Возле галантерейного магазина Бута вы остановились, какое-то время смотрели в стеклянную витрину, следя за отражениями прохожих. Когда вы убедились, что за вами никто не следит, вы пошли к себе на квартиру, где тотчас прошли в свой кабинет. Продолжать далее?

— Н-нет, довольно, — ответил Татищев, и смешливые искорки в его глазах потухли. — А откуда вам все это известно?

— Вы сами мне об этом рассказали, — как бы мимоходом ответила Турчанинова.

— Когда? — удивился подполковник.

— Да только что, — ласково произнесла она. — Так вы хотите знать, от чего умер Талызин?

Обескураженный Татищев не нашелся ничего сказать и молча кивнул.

— Может, предложите мне присесть? — в свою очередь насмешливо произнесла Анна, впрочем, нимало не удивляясь состоянию подполковника. Так всегда бывало с людьми, кои только что вышли из сомнабулического состояния и ничего не помнили о том, что говорили и делали, будучи погруженными в магнетический сон-явь.

— Да, прошу вас, — не сразу ответил Павел Андреевич.

Анна села в кресло и подождала, пока Татищев усядется напротив.

— Говорите, — скорее потребовал, чем попросил подполковник, наконец пришедший в себя.

— Скажу, — просто ответила Турчанинова и добавила: — Только после того, как вы мне ответите, удалось вам расшифровать записку Талызина или нет.

— Удалось, — коротко и крайне неохотно ответил Татищев.

— Что в ней?

— Это тайна следствия.

— Тайна? — кольнула его взглядом Анна Александровна. — Хорошо, тогда то, что я знаю, как и кто убил генерала Талызина, будет моей тайной.

— Вы обязаны содействовать следствию по закону, — заметил ей Татищев.

— Вам я ничего не должна, — отрезала Турчанинова, поднимаясь с кресел. — Прощайте.

— Погодите, — скрепя сердце произнес подполковник, когда Анна Александровна уже взялась за дверную ручку. — Что вы хотите знать?

— Я уже говорила вам: все, что знаете вы, — обернулась она, остановившись. — Все с самого начала.

«Вот ведь баба навязалась на мою голову! — подумал подполковник и тут же добавил про себя: — Ну, во-первых, не баба, а девица. Во-вторых, я действительно поступил не по-рыцарски, выманив у нее записку обещанием взять ее в дело и не взяв. К тому же она может быть полезна. Как бы она сама, без меня, не распутала это дело…»

— Хорошо, — сдался подполковник. — Задавайте свои вопросы.

Анна снова села в кресло. Татищев был хмур, но, похоже, выкручиваться и юлить не собирался. Что ж, это другое дело.

— Почему вам было поручено расследовать смерть Петра Александровича? — задала она свой первый вопрос.

— Столь скоропостижная кончина молодого генерала вызвала сомнение в ее естественности, — стал отвечать Павел Андреевич. — Кроме того, по столице поползли слухи, будто его отравили или он сам покончил с собой, не справившись с угрызениями совести.