Чтение онлайн

Прошло несколько дней. Хотон Сэнгэ перекочевал на новое стойбище, в самую глубь долины, где были прекрасные луга с густой, сочной травой.

Настало время отёла — пора изобилия кобыльего и овечьего молока.

Ясным погожим днем в юрту Сэнгэ с самого утра потянулись гости — хозяева пригласили отведать свежего молочного хмельного напитка. В этом году перегнали особенно много — новый бурдюк наполнился почти до краев.

Первую чашку Сэнгэ преподнес Соному. Соном-гуай [17] был из собравшихся самым старшим. Ему же, по обычаю, и посвятил Сэнгэ стих:

Соном-гуай торжественно вынул из-за пазухи голубой хадак, [20] двумя руками принял на него чашу и произнес ответный ёрол — доброе пожелание:

Потом он обмакнул указательный палец в сархад, разбрызгал вокруг несколько капель — отдал дань уважения природе и людям — и только тогда до дна осушил чашу. С низким поклоном поднес он Сэнгэ хадак.

Все были возбуждены и веселы. Хорошо на сердце было и у Буяна. На радостях он даже предложил Цолмону обменяться картинками. Но обмен все-таки не состоялся: Цолмон соглашался добавить к папиросной коробке лишь красную коробку от чая, а Буян счел такое предложение невыгодным.

Домой Буян вернулся лишь после полудня. В юрте, добродушно улыбаясь, сидели отец с матерью.

Отец вынул изо рта дымящуюся трубку и улыбнулся Буяну.

— Ну, сынок, через несколько дней отправимся.

— Куда? — Буян даже вздрогнул от удивления.

— Поживешь немного в монастыре, будешь прислуживать Цоржи-бакши. А там, глядишь, мой единственный сын приобщится к великому учению Будды, станет послушником, а потом и ламой.

Неужели ему придется жить у Цоржи-бакши? Буян приуныл, но сказать «не поеду» у него не хватило смелости. Молча стоял он, понурив голову.

— Правильно это, сынок, очень правильно, — торопливо заговорила мать. — Прочтешь там святые книги, станешь хорошим ламой. Завидная тебя ждет судьба! А останешься дома, чего доброго, заберут насильно в эту, как ее, школу.

— Да, да, — подхватил отец. — Воистину так. Ходят слухи, что детей хватают прямо в степи, завязывают им глаза и увозят в эти самые безбожные школы.

— А Цолмон сказал, что осенью сам поедет в школу. Может, он испугался, что его схватят и отправят насильно? — растерянно спросил Буян.

— Конечно! — подтвердил отец. — А как увезут — пиши пропало: обратно уже не вернешься. Соном, по-моему, того, из ума выжил в старости. Бедняга Цолмон — его только пожалеть можно.

— И правда, — подхватила Чимэддолгор, — Соном-гуай стал какой-то странный. Подумать только, что он говорил сегодня утром: «…За народную власть, за заботу партии-освободительницы…» Много всего наговорил… Мне даже неудобно стало: ведь рядом сидел Доной, а он богач.

— Мне тоже не понравился его ёрол, — согласился Сэнгэ. — Но ведь говорят, что Соном — член Народной партии. Чего же теперь от него ожидать?

Буян вспомнил, как хорошо говорил о народных школах Соном-гуай. Соврал, наверное…

— Надо бы носки сыну заштопать к отъезду, — снова обратился к жене Сэнгэ. — Пока у тебя есть время.

— И вправду, сейчас примусь за дело, — согласилась Чимэддолгор. — А как с дэлом? У него ведь нет такого, что носят ламы? [21]

— Надо сшить, — рассердился вдруг Сэнгэ. — Он не куда-нибудь едет — в монастырь! Будет на богослужениях. В светском дэле никак нельзя!

Чимэддолгор перелила чай в кувшин, потом вытащила из-под кровати гутулы Буяна, чтобы достать оттуда войлочные подследы и чулки и начать штопать.

— Мама, не надо, — всполошился Буян. — У меня на чулках нет дырок.

— Ну нет так нет, — сказала мать и собралась уже положить сапоги на место, как вдруг из голенища прямо к ее ногам упал свернутый в трубочку листок бумаги.

— Это еще что? — вздрогнула Чимэддолгор.

Буян недолго думая выхватил листок из рук матери и кинулся к двери. Но Сэнгэ успел схватить его за край рубашки и подтащить к себе. Он вырвал из рук сына листок.

— Да ведь это тот самый портрет! — закричал он, и на Буяна посыпались пощечины.

Сжав зубы, Буян терпел. Но последний удар был таким сильным, что он не смог удержаться и разрыдался.

А Сэнгэ, грозно насупив брови, резко повернулся к Чимэддолгор:

— Ты почему вернула ему эту штуку?

Она покраснела.

— Я ничего не давала. Выбросила во двор, а он, наверно, нашел.

— Вы оба сами не знаете, что творите! — разбушевался Сэнгэ. — Носитесь с этой бумажкой, как со святыней. Вы что, хотите беду на наш дом накликать?

Наконец Сэнгэ успокоился и покосился на плачущего Буяна.

— Да, попал сын к черту на крючок. Что делать будем?

— Да что же теперь делать, — сокрушенно вздохнула Чимэддолгор. — Может, посоветоваться с Цоржи-бакши? — Но тут же передумала: — Лучше возьми-ка сам этот листок, — обратилась она к мужу, — да отвези куда подальше и выбрось.