Марамзин
Шрифт:
«Хоть бы выйти на прямую, — думал Иван Петрович. — Хоть бы выйти на прямую в разговоре».
Но Иван Петрович еще не решался.
Женщины чем-то таким обладают, словно каким-то особым продуктом, который стараются все получить, — женским обаянием, мягкостью что ли, всем, что есть женщина. При этом в женщинах есть все другие человеческие свойства, как и в мужчине, — и вот им всем кажется, что какой- нибудь такой Иван Петрович ищет в них то, только то, что есть женщина, то есть словно бы некий опять же продукт. И женщины, им не обладающие, получают от этого горе и злобу, а женщины, у которых он есть и в избытке, имеют от этого тоже обиду, потому что им кажется: это в них ущемляет зато человека.
Неизвестно сколько они уже гуляли, когда Иван Петрович вдруг решился.
— Свернем? — предложил Иван Петрович осторожно. И они свернули в тихую улицу.
— У меня на каждой улице есть любимая сторона, — говорила девушка. — А на этой нет. Пускай будет правая? — Нет, не любимая. Пусть будет левая? — Нет, и не левая. Которая же любимая? Никоторая.
— Поцелуемся? — попросился Иван Петрович вдруг, без подхода, и остановился у какого-то дома.
— Что? — сказала девушка, удивившись. — Чего вы сказали?
— Очень хочется целоваться, -— сказал Иван Петрович виновато.
— Мало ли чего мне захочется, — сказала девушка. — Надо взять себя в руки.
«Так она уже проникнута своим необычным поступком '— знакомством на улице, — думал Иван Петрович, — и так сознает в себе эту необычность, так гордится, что уже не хватает ее продолжать эту линию такими же искренними поступками, как и первый.»
«Игра, — сказал он себе со вздохом. — Всем им нужно от нас, чтобы мы не говорили им прямо, чтобы мы подчинялись бы правилам этой игры. А я не хочу. Я хочу быть искренним! Как же тогда?»
Иван Петрович знал, но не хотел себе в этом признаться: просто нужно, чтобы в нем была такая игра, которая обнимала бы ее игру, да и все — как и бывает у всех молодых мужчин. Но у него эта игра прекратилась.
— Вот я и пришла. До свиданья, — сказала девушка, когда они еще раз повернули.
— Уже? — воскликнул Иван Петрович. — Ну, хорошо, хорошо, я вас еще провожу!
— А я уже дома. Дальше меня провожать не надо. Дальше меня никогда не провожают: я не разрешаю.
— Да нет, мне же нужно записать телефон? — сказал Иван Петрович, хитря, как и полагалось по этой игре, но с досадой.
— Здесь неудобно, зайдемте в подъезд.
— Ну, записывайте, — сказала девушка, заходя.
— А вы на каком этаже? — спросил Иван Петрович, как и полагалось спросить в этом случае.
— А зачем вам знать? — сказала девушка (и это полагалось)
— Так. Интересно, — сказал Иван Петрович, понемногу подымаясь с этажа на этаж. Девушка между тем поднималась за ним.
На третьем этаже Иван Петрович взял ее за руку и потянул к себе.
— За кого вы меня принимаете? — быстро сказала девушка, будто только и ожидала, чтобы он потянул.
— Да нет, да я что? да я ничего, — сказал Иван Петрович, обнимая ее за плечо.
— Не трогайте меня, я никому не разрешаю трогать!
— Ну, конечно, конечно, я верю, ясно, никому... но я же ничего? я не трогаю.
— Мы еще с вами три часа как знакомы. Ну хотя бы три дня, — а три часа это мало.
— Но это же условность! — закричал Иван Петрович. — Так условились люди, то есть так договорились, а мы же можем условиться по-другому.
– — Нет, — сказала девушка. — Мы не будем по-другому.
— Почему?
– — сказал Иван Петрович в отчаянии и схватил ее руки. — Конечно, я ждал, что вы скажете что-то такое. Но давайте попробуем?
А? Попробуем со мной? Я уверен, что после у нас и начнется. Пусть их, все... как хотят, а мы по- другому...
— Нет! — сказала она и отняла свои руки обратно. — Ничего у нас не начнется. Не троньте! Вы, конечно, симпатичный, но что вы говорите? За кого вы меня принимаете? Я не такая!
— Нет, нет, — сказал с волнением Иван Петрович, — конечно, не такая... ну, я не буду говорить... я ни за кого... вот... сейчас...
Он осторожно расстегнул у нее на пальто две верхние пуговицы. Она схватила его за пальцы и другой рукой застегнулась. Но Иван Петрович заметил: она застегнулась на одну только пуговицу, на вторую. Тогда он враз расстегнул все четыре, девушка оттолкнула Ивана Петровича, но застегнула опять только две.
Он вылущил по одной из петель эти две последние пуговицы и остался один на один с гладеньким, открытым фиолетовым платьем, но тут же наткнулся на жесткий, выставленный вперед, ему под ребро, край ладони.
— Нет! — сказал Иван Петрович убежденно.— Нет. Не надо.
— Вот и я говорю, что не надо, — ответила девушка.
— Нет же... нет, нет... право, не надо! — сказал Иван Петрович еще убежденней. — Со мной так не надо, правда же не надо, правда!
— А почему я должна уступать как по-вашему? Я ведь тоже сказала не надо. Вот вы мне и уступите!
— Я... да, я уступлю... я вообще... — говорил Иван Петрович, запуская ладони все дальше между ней и пальто, отделяя ее от пальто.
— Я не такой... то есть я такой... не в этом смысле... но со мной это можно... со мной только так...
— Зачем же вы это! — крикнул вдруг он с обидой, почувствовав, что рука ощутимо толкает его под ребро.
Девушка удивилась и пока что толкать перестала.
Он, наконец, обхватил под пальто ее руками, изогнул к себе — и она изогнулась, вся пришлась вдоль него, и вот уже жесткая, упертая рука послабела, подалась и вдруг провалилась вниз между ними.
Иван Петрович зашелся от нежности и доверия.