Марамзин
Шрифт:
— Нет, — сказал себе Иван Петрович, испугавшись. — Я не буду сегодня звонить этой девушке. Я не буду сегодня звонить никому.
«Женщины? — подумал Иван Петрович, стараясь вызвать в себе равнодушие. — Не нужно, достаточно, я уже знаю вперед все, что будет.»
«То есть не нужно куда-то их звать, уводить, уговаривать на что-то, обнимать их руками, -— тут же поправился он, чтобы быть все же честным. — Я и так всех, меня окружающих женщин, всех проходящих, всех встречных, живущих со мной почему-либо рядом — имею немедленно в сердце своем!»
Думая так, он точил свою острую обиду на женщин, хорошо отточил, а потом собрался, спустился по лестнице, вышел из дома, прошелся у выхода взад и вперед, повернул в переулок, миновал переулок, вышел на большую улицу, потом на проспект, ухватил себя пальцами за края рукавов и неспешно двинулся блудить кругом глазами.
Со всех сторон на проспект съезжались люди. Они торопились, бежали, давились в трамвае, вскакивали на автобус, пересаживались, а потом доезжали наконец до проспекта, сразу же затихали, расправлялись и пускались в прогулку: руки вдоль тела, нога за ногой, не спеша.
«Какое у меня наслаждение все-таки от простых моих глаз! — удивился Иван Петрович и даже потрогал глаза свои пальцем. Они выпирали под веками и немного дрожали, торопились раскрыться, только снимется палец. <— Как они цепко хватаются за всё по пути! Больше всего мне, конечно, нравятся люди: как они ходят, как выглядят и одеты. А среди них все же мне интереснее женщины.»
Вот совсем молодые — едва только грудь. Как они вышагивают, шествуют строем, легко кидая ногами подолы от платьев!
Стоит у магазина спокойная, зрелая женщина, не защитив свои колени платьем, не нуждаясь, а он у ней в горсти, склонившись, пишет адрес.
Парни втроем уговаривают на что-то рыжую девушку, а рядом, немного в стороне, отойдя, стоят двё других, уже бесповоротно уговоренные, и спокойно ожидают, не вмешиваясь.
Очень высокая идет по городу вечером совершенно одна и ничего не боится. Кто же к ней пристанет? Не каждый. Не найдется такого, чтоб мог к ней пристать и хотя бы достигнуть плеча.
Иван Петрович смотрел, открыв рот. Как ее обнять, думал он. Как обнимают таких громадных женщин?
Патефон, поставленный не на свою, не под пластинку, слишком быструю скорость, орал в окне верещливым бесполым голосом.
Даже едучи в трамвае, Иван Петрович всегда найдет среди женщин такое лицо, которое может ему соответствовать, то есть с которым внутри у него могла бы установиться связь, и прислонится к этому лицу глазами, ничего не желая в ответ от него. «Почему бы это?» — думал он иногда.
Вдруг Иван Петрович встал на месте. Мимо него выступала красивая девушка в брючках. Он так и вцепился в нее глазами.
Нет, это были не те тонконогие девочки, вынутые из обычной одежды, пересаженные в брюки с мужского плеча, — это был гренадер в светлых, в серых лосинах, туго наполненных всем, что должно их наполнить; с обозначенными впадинами — там, где надо впасть; с нежными линиями зада, в красных модных сапожках, достигших утолщения икр.
— Ишь ты! — воскликнул про себя Иван Петрович. — Какие люди ходят тут в это время! Невиданные люди.
«Какое же наслаждение идет у меня через глаз! — удивился он снова и зажмурился на мгновенье. — Вот шагает обросший телом по бокам и с пуза, при ходьбе нажимает на правую ногу, — у меня и от него наслаждение, от того, что я вижу, как он мощно оброс, как старательно нажимает. Всё же я думаю, что это нечестно! Люди идут и не знают, что мой глаз получает и с них удовольствие. Может, если бы знали, они что-то сделали? Спрятали пузо, измяли костюмы, не шагали, не подмигивали, не писали в горсти.»
— Нет, это все-таки стыдно, — сказал Иван Петрович едва ли не громко, и ему действительно сделалось стыдно.
Глава третья
СОВСЕМ СТЫДНО
«Вот я иду по улице скромно, — думал Иван Петрович (и теперь, действительно, шел очень скромно), — никого не разглядываю больше из женщин, не пристаю к ним с нахальным знакомством, как другие, и это должны они все оценить; сами, сами! меня должны они за это любить, за такую скромность, не похожую на других, несмотря на мое желание с ними знакомиться, то есть с женщинами.»
«Но как бы только они оценили во мне мою сдержанность, как бы не подумали, что просто я занят, просто на них не хочу и смотреть, просто мне и сдерживать нечего к ним 1— они ведь этого не полюбят во мне!»
Иван Петрович заволновался, стал оглядываться и увидел еще одну девушку, которая медленно шла ему навстречу, как-то странно, как на уже совершившееся, на решенное, глядя на него распахнутыми глазами.
Она тоже вольно и, как показалось Ивану Петровичу, несколько грустно шла по асфальту прямыми ногами, одетая в текучую шелковую кофту
— не совсем по погоде; круглые руки болтались у тела вдоль ее хорошего, основательного роста; волосы скобкой повешены над ушами, временами сползают с ушей на лицо. На лице не видно привычки красоваться, а то оно было бы, может, красивым.
«Я бы ей убирал эти волосы от лица», — пронеслось у Ивана Петровича вдруг.
— Возьмите меня с собой! — сказал он неожиданно сам для себя, легко так сказал и пошел было дальше.
Девушка остановилась, обсмотрела его и, вздохнув, проговорила: