Чтение онлайн

…Второго июля Самуил Яковлевич сразу начал говорить об искусстве. Первые его слова были:

— Ну, вот что, слушай меня, — как будто он перед этим готовился к беседе.

Усадив Авиталь около своей кровати и взяв ее за руку („Твое прикосновение — такое легкое“, — сказал отец по-английски), он начал:

— Я всегда считал, что искусство состоит из единства трех основных факторов: мысли, чувства и воли. Очень важно сохранить свою волю, детскую. В детстве мы себя чувствуем как „воля“. Как-то мой маленький брат, Люся, тонул. А старший брат (находившийся на берегу) тоже не умел плавать. Он закричал: „Плыви, негодяй, плыви, мерзавец!“ — и тот почувствовал, что у него есть сила. Своей волей старший брат заставил младшего плыть, спастись.

— Лень — это аморфность, противоположность воле. Все механическое — это смерть…

В театре часто аплодируют не игре актера, а благородным поступкам. А в жизни — не умеют. („В театре жизни видел он не сцену, а лысины сидящих перед ним“.)

— „Лирические эпиграммы“, — добавил он, — это мое завещание».

Вот две эпиграммы-«завещания» Маршака:

В последний путь Маршака провожали с самыми высокими почестями, таких удостаиваются немногие. Средства массовой информации распространили сообщение от Совета министров СССР:

«Совет министров СССР с глубоким прискорбием извещает, что 4 июля 1964 года, после тяжелой, продолжительной болезни скончался выдающийся советский поэт, лауреат Ленинской премии Маршак Самуил Яковлевич».

7 июля 1964 года в «Литературной газете» выступил Сергей Владимирович Михалков: «Советский народ потерял сегодня не только крупнейшего представителя нашей литературы, культуры, но и мудрого наставника нескольких поколений строителей нового общества, замечательного, верного друга миллионов детей всех национальностей. С. Я. Маршак был учителем многих, ставших ныне известными, поэтов разных поколений. Основоположник великой советской литературы для детей, он заложил основы той сокровищницы, которую мы призваны неустанно пополнять. Самуил Маршак — символ всего умного, жизнерадостного, оптимистического в нашей литературе…

Со смертью Самуила Яковлевича Маршака опустел капитанский мостик большого корабля советской детской литературы… Но корабль будет уверенно продолжать свой путь по солнечному курсу, будет по-прежнему открывать для наших детей чудесные архипелаги Новых стихов, Новых повестей, Новых сказок…

И это будет лучшей памятью прославленному капитану той литературы, которая отвечает перед человечеством за будущее планеты".

А вот фрагменты из пронзительной статьи «Учитель, который знал все» Расула Гамзатова, напечатанной в той же газете: «Мы звоним вам по печальному поводу: умер Маршак — так сообщили мне из Москвы… Хожу, потрясенный известием: Маршак Самуил Яковлевич, мой дорогой, мой учитель!..

Давно, очень давно покинул я родной аул. Давно опустела моя сакля, и не горит там в отцовском камине огонь. Но каждый раз возвращался я туда — то навестить друзей детства, то похоронить близких или родственников. С каждым годом мне становилось грустнее и горше в доме, где я родился, потому что с каждым годом все больше редела моя родня, больше становилось надгробных камней над дорогими мне могилами, тоньше стали нити, связывающие меня с аулом…

Чем ближе к зиме, тем тише становятся речки и ручьи в горах, но совсем они не иссякают. Так не прерывались и струны моего сердца, они всегда звучали и звучат. И это потому, что на больших дорогах, куда забрасывала меня судьба, я встречал все новых и новых друзей, людей со щедрым сердцем и высокими мыслями. Они дарили мне светлые волнения, своей красотой, умом, нежностью и мужеством воскрешали в памяти незабываемых аульчан. Они восхищали меня и спасали от разочарований.

Хорошая, крепкая родня появилась у меня и в Москве. Но с годами и в Москве стала редеть моя родня. Это я особенно сильно почувствовал сегодня, узнав, что умер Маршак, мой дорогой учитель.

Я его полюбил еще до того, как увидел впервые. А потом… Помню, как, будучи студентом Литературного института, я робко поднялся к нему, оставив свои калоши в парадном. Хоть и старался я тогда его слушать, но не слышал, а все смотрел на него, на его лицо. Чувство, которое испытал я в те часы, было чувством удивления, и оно никогда не покидало меня при встречах с поэтом. Читая или слушая Самуила Яковлевича, я всегда испытывал удивление, — как мальчишка, который заворожен могучими горскими пловцами. Около него те, кого я считал большими, становились маленькими. Казалось, что он прожил не десятилетия, а века. Казалось, он был свидетелем всех до единого событий, которые происходили на нашей земле еще задолго до его рождения.

Есть люди, в которых сочетаются восточная мудрость и западная культура. А в Маршаке это сочетание согревалось еще и его особой маршаковской мудростью и культурой. Наверно, поэтому мне порою казалось, что Маршак знает обо всем на свете…

Я не могу сравнивать Маршака ни с кем, кроме как с Маршаком, как и своего отца не могу сравнивать ни с кем, кроме как с отцом. Самуил Яковлевич не был похож на моего отца. Но каждый раз, будучи с ним, я вспоминал отца…

Потрясенный, брожу я по комнате… Мне кажется, что гроб с телом Маршака стоит в моей квартире, в моей сакле, во всех городах и селениях нашей страны, в далекой Шотландии.

Мне кажется, что все дети мира несут его гроб… Мне кажется, что у гроба вместе с нами стоят и Бёрнс, и Шекспир, и Гейне, и Гёте. И я, один из его многочисленных учеников, стою у гроба любимого поэта…»

Из Шотландии прилетел проводить в последний путь своего друга Эмрис Хьюз — видный общественный деятель, депутат парламента от городка Аллоуэй, где родился Бёрнс. «Конец старинной песни» — так назвал он свой некролог по Маршаку. Назвал не случайно — слова эти произнес шотландский лорд, тот самый, кто подписью своей скрепил печать договора, положившего конец независимости Шотландии. То есть с потерей независимости ушли и старинные шотландские песни. Слова эти пришли на память Эмрису Хьюзу, когда он 9 июля 1964 года наблюдал за вереницей людей, проходящих мимо гроба Маршака. «Долгая и значительная жизнь Маршака закончилась. Это было „концом старинной песни“…»