Чтение онлайн

А эти безжизненные, безучастные бездонные белёсые глаза, будто бы потерявшие волю к жизни и всяческий смысл существования… их выражение иначе, кроме как «обречённое», не поворачивался назвать язык.

Ребёнок. Воистину, натуральный ребёнок. Некоторое время назад мы видели, как пыталась выпотрошить пленного айна девочка из племени чуди белоглазой. Её «Бармаглот», вроде бы как, «Алия» назвал. Так вот эта мелкая очень даже на неё походит. Черты лица другие, но по росту и общей комплекции точно можно сказать, что она не из славян.

Выгрузившиеся из самоходки девушки даже не сразу вспомнили про своё предназначение. С интересом, граничащим с удивлением, взирали на девочку, подходя ко мне и не приближаясь к дому без команды.

Удивление их переросло на новый уровень, когда девочка молча вышла из дома.

Спустилась с крыльца, встала босыми ногами на голый грунт и медленно, будто бы смирившись с чем-то неизбежным, опустилась перед нами на колени. Несколько секунд так постояв, склонилась, коснувшись лбом земли.

Земной поклон исполнен с бесконечным удалением от всяческих церемониалов. Так не приветствуют дорогих гостей. Так… признают верховное главенство или сдаются на милость победителя. А то, с каким обречением склонилась перед нами мелкая…

У меня противно засосало под ложечкой.

Человек устроен так, что привыкает ко всему необычному. У некоторых настолько отсутствует инстинкт самосохранения, что привыкают даже к опасности. Отдельные индивиды умудрялись стоять посреди города, на улицы которого обрушивается залп целого дивизиона реактивных систем залпового огня, и молча курить, взирая безучастным взглядом вникуда.

За время, проведённое в этом мире, я начал привыкать и к повадкам местных. Постоянные слова благодарности, произнесённые к месту или не очень. Регулярные «выкания». Не менее регулярные поклоны с реверансами. Вот, теперь и до земных поклонений добрались. Уже не удивляюсь.

Стал привыкать и к разнообразию в биосфере этого мира. Аномальные звери одни других краше, считавшийся мифическим народец чуди белоглазой. Стал привыкать к Силе, как местные именуют тутошнею магию.

Потому не стал стоять столбом дольше необходимого, когда мелкая девчонка одарила нас, прибывших, земным поклоном. Как только она провела нас в дом, событие осталось в прошлом, впрочем, отложившись в моей памяти зарубкой.

А уже внутри стало понятно, насколько всё крайне и крайне занимательно.

Дом небольшой, метров сорок квадратных. От нас, вошедших, мгновенно стало тесно и даже темновато. Потому вошедшая со мной в числе первых Алина зажгла на ладони «Светоч», озарив его ровным сиянием своды единственного помещения. И встала, вкопанной, мрачно созерцая представленное взору.

Мебели в доме немного. Единственный стол, пара чурбачков-топчанов, да кровать, сплетённая из ветвей, похожих на ивовые. На ней возлегал исключительной старости мужчина довольно рослого и крепкого телосложения, к чуди белоглазой не имеющий ровным счётом никакого отношения. При свете «Светоча» видно не очень много, но по сравнению с ним старец Берислав — молокосос, у которого молоко с губ не высохло.

Старец лежал на смертном одре: иначе нельзя поименовать ложе. Он был настолько древний, что само время, казалось, замедлилось вокруг него. Тело больше не слушалось: встать, даже, если бы мог, уже не виделось необходимым им самим. Каждое движение давалось с трудом. Но в глазах, глубоко запавших в орбиты, светилась несгибаемая воля. Он ждал конца: не с ужасом, а с тихим принятием, надеясь, что тот придёт мирно, без страданий, чая кончину мирную и безболезненную.

Вместо одеяла его укрывал тёмный балахон. Скромный, без украшений, подчёркивающий отрешённость от мирской суеты. Сшитый настолько грубо и без малейших притязаний на тонкость выделки, будто бы делался им самим чуть ли не из подручных материалов. Реально, что ли, из какой-нибудь местной конопли или крапивы плёл? Из-под края ткани выступала рука: иссушённая, с бросающимися в глаза суставами и тонкой, почти прозрачной кожей. Свободный рукав подрясника не сковывал её, позволяя покоиться естественно.

Морщины на лице старца напоминали геологические разломы или глубоко изрезанные реками каньоны: столь они были глубоки и многочисленны. Но взгляд оставался острым. Эти глаза, видевшие столько, что хватило бы на десяток жизней, всё ещё замечали мельчайшие детали в тех, кто пришёл под сень его укрытия.

Одного только взгляда на него хватило, чтобы понять: что бы и в каком бы объёме я ему ни предложил, ему не поможет уже ничто. Никакие достижения медицины не помогут тем, по ком плачет костница и воздыхает усыпальница. Как в своё время забыл умереть Берислав — я не знаю. Но этот персонаж гораздо, ГОРАЗДО его старше.

Отрешённым голосом, будто бы исполняя свой долг, и не надеясь ни на что, обронила вникуда капеллан:

— Познание.

Над телом старца затлела сфера проекции души. Ну, тут даже мне всё очевидно. Земной путь мужчины подходил к концу.

Я не успел разобраться во всех тонкостях и перипетиях интерпретаций этих ваших познаний. Но даже моих пониманий хватает, чтобы увидеть: тусклый, едва-едва колеблющийся шар нематериальной проекции не может говорить о переизбытке жизненных сил. Хотя, очевидно, некогда так оно и было: диаметр проекции души был сопоставим с моим, который в своё время заставил ужаснуться Распутину.

Ева развеяла заклятье, мрачно опустив свой посох подтоком на пол. Её помощь уже бесполезна. Всё, что ревнительница веры может сделать — это принять последнюю волю умирающего и исполнить свой долг десницы Синода, дабы облегчить посмертие души.

Это поняли все присутствующие.

Старец некоторое время молча переводил взгляд с каждого из нас на других, пока, наконец, в моём разуме не раздался чей-то, абсолютно очевидно, чужой голос:

« Здравы будите, ратные люди».

Голос крепкий, твёрдый, прямо как взор, которым одаривал нас хозяин этого места.

«Телепатия?», — подумалось мне. — «Ещё и голос звучит на понятном мне русском языке. Уж не этот ли дед инсайд колдунство колдует?».

« Кому колдунство, а кому одно из древнейших искусств», — поправил меня чужой голос.

«Звание древнейшего искусства застолбили за своим поприщем жрицы любви», — хмыкнул я про себя.

«А ты востёр на речи, воин. Столь же востёр, как и разило, коим ты шьёшь завесу мироздания».