Чтение онлайн

– Жуткий мир, – произнес Курбский. – Не дай Бог, подобный коридор возникнет снова. Такого чародея следует сразу погубить.

– Может быть, – согласился Петр. – Но придет время, когда и здесь появятся такие же машины.

– Надеюсь, нескоро, – бросил Курбский. – В руках таких правителей, как Иван, это привело бы к гибели многих народов.

– Нескоро, – согласился Петр. – Но злобных правителей будет не меньше. Скажите, что вы думаете об Иване?

– Отважный воин, хитрый политик, но слишком подозрителен. Сразу после побега я послал ему письмо, где сказал, как он ошибается, губя верных слуг и отважных воинов. Завязалась целая переписка. Он шлет пространные письма, но смысл всегда один: царь холопов своих казнить и миловать всегда вправе. И ни слова о том, что же послужило причиной казней верных ему людей и разгула опричнины.

Петр знал переписку Курбского и Грозного почти наизусть, поэтому предпочел увести разговор в сторону.

– А как, на ваш взгляд, должен бы вести себя государь?

– Так же, – быстро ответил князь. – Только без казней верных подданных.

– То есть вы согласны с ограничением прав боярской думы и абсолютной властью царя?

– Конечно. Без этого сильное государство немыслимо. Бояре порвут его в клочья.

– Но в Петербурге же было не так, а страна процветала.

– Петербург есть Петербург, – пожал плечами Курбский. – Обычаи иные. Но, думаю, долго они не просуществуют. Вольности черни – гибель для государства. Хотя мы с Иваном всегда считали, что Северороссия должна встать под руку московского царя. Земля-то исконно русская, да богатая, да к морю выход, да сосед наш.

– Но народ там хочет жить под властью собственного правителя, – заметил Петр. – Да и от Руси эти земли отторгнуты более трехсот лет назад и под властью Москвы никогда не были.

Курбский посмотрел на собеседника, словно тот произнес какую-то непристойность.

– Ваш мир еще более странен, чем я думал, – произнес он. – Кто же спрашивает, чего хочет народ? Кто силен, чтобы захватить власть, тот и правит. Неужели в вашем мире хоть что-нибудь зависит от желаний черни?

– Иногда. И порой мне кажется, что именно по этой причине нам удается выжить, обладая столь страшным оружием.

– Будь трижды проклят чародей, открывший вход в ваш мир! – воскликнул Курбский. – Это страшная зараза. Миром должны править единовластные правители.

– Ну вот один вас чуть и не казнил, – произнес Петр.

– Он ошибся, ибо слишком подозрителен, – парировал Курбский. – Нужен мудрый царь, зорко различающий подлинную измену и действительно верных людей. Только при нем может процветать государство.

– Но ведь Древний Рим знавал республику, – начал Петр. – Да и нынешняя Англия с ее парламентом…

– Великий Рим понял никчемность республики и отдался под власть кесарей. А английские монархи, надеюсь, еще наведут порядок в своих землях, пока лавочники со своими вольностями не погубили их окончательно.

– Господин полковник! – выпалил подъехавший на рысях ординарец Оладьина. – Господин барон просит вас к себе.

– Что же, – негромко произнес Курбский, – до свидания. Вашу тайну я сохраню. Вижу, вы неплохо обжились в этом мире. Впрочем, если потребуется моя помощь – приходите.

Он пришпорил коня и умчался вперед.

…Около шатра главнокомандующего его встретил Оладьин, подхватил под руку, отвел в сторонку:

– Много новостей – и все хорошие.

– А именно?

– В Петербурге восстание, – быстро заговорил барон. – Народ вышел на улицы и потребовал от магистрата признать Вайсберга правителем до созыва Думы. Опричники попытались было всех разогнать, но гарнизон выступил и перебил их. Царь от Красного Села повернул на Новгород – понял, что приступом Петербурга не взять, а мы можем разгромить его под стенами, как князь Андрей короля Иоахима под Новгородом [15] . Столица ждет нового правителя и готова принять его при условии возвращения всех вольностей, предусмотренных уложением князя Андрея.

– Отлично! Значит, в столице мы имеем безусловную поддержку.

– Не столь уж безусловную, – охладил его радость Оладьин. – Стоит Вайсбергу объявить себя королем и отказаться от созыва Думы, и город закроет перед ним ворота.

– А что еще? Вы говорили о нескольких новостях…

– Эрик Шведский объявил, что поддержит Василия и вышлет ему на помощь экспедиционный корпус, – с удовлетворением произнес Оладьин.

– Значит, мы можем ехать в Лондон?

– Должны, и немедленно.

И снова карета подпрыгивала и тряслась на ухабах, выворачивая путешественников наизнанку. Только ухабы теперь были польские, а пассажиры именовались посольством светлейшего правителя Се-веророссии ко двору ее величества королевы Англии Елизаветы I. Это были государственный канцлер и наместник Эстляндии барон Оладьин и его советник – командир Эстляндского полка рыцарь Назаров.

Конечно, куда как приятнее было бы плыть сейчас на корабле по спокойным в конце июля водам Балтики. Но там, где благоприятствовала природа, препятствовала политика. Оладьин всерьез опасался, что шведский флот заблокирует проливы Каттегат и Скагеррак и будет задерживать все североросские суда, не имеющие грамот царя Василия. Поэтому посольство, сопровождаемое небольшим эскортом кавалеристов Дашевского, покинуло армию, скорым маршем идущую на Петербург, и пустилось в долгий путь через Нарву, Таллин и Ригу, сданную Вайсбергом литовскому гарнизону, через Каунас и Варшаву, где хитрый Оладьин умудрился встретиться с польским королем Стефаном Баторием.

Сейчас путешественникам оставалось несколько часов до прусской границы, откуда их путь лежал в Копенгаген, чтобы уже из датской столицы на корабле достичь берегов туманного Альбиона. Петр был откровенно рад возможности столь длительного путешествия по знаменитым городам Северной Европы. Хотя уже в Каунасе он заметил, что черт, объединяющих эти города, много больше, чем различий. И во всех он узнавал тот Петербург, в который попал без малого два года назад, – все это была одна западноевропейская цивилизация, объединенная тысячью незримых связей.

В мире, откуда явился историк, события следовали иному сценарию. Собственно, и тамошнюю Россию европейской державой можно было считать достаточно условно. Там Ливонская война была, возможно, первой попыткой Москвы заявить о себе как о серьезном игроке в европейском концерте. До того страна скорее оборонялась от натиска с Запада, направляя вектор развития на Восток – кстати, весьма небезуспешно: территории, присоединенные при том же Иване Грозном, существенно превышали любые мыслимые приобретения в Европе. Но Запад манил – пуд русского хлеба стоил в Гамбурге раза в четыре дороже, чем в Москве. Торгуй, обогащайся! Но на пути лежали Швеция, Ливонский орден, Литва и Польша, снимавшие все с этой торговли сливки. Иван IV предпринял отчаянную – и поначалу успешную – попытку прорваться к морю. Ливонский орден, уже давно не представлявший реальной военной силы, пал за три года. Но дальше начались сложности: против России, не желая усиления соседа, выступила Литва. Не в состоянии справиться в одиночку, она объединилась с Польшей. Силы московского царя не смогли сопротивляться такому напору – возможно, не последнюю роль здесь сыграло ослабление страны и армии опричниной и репрессиями. Так или иначе, но Москва потеряла все западные приобретения. Земли, захваченные в Прибалтике, были поделены между Речью Посполитой и Швецией. Стокгольм прихватил земли, прилегающие к Неве, за которые давно спорил с Новгородом и которые надолго стали шведской Ингерманландией. Заканчивал Ливонскую войну уже Борис Годунов, сумевший после весьма неудачного для России последнего ее этапа выторговать вполне приличные условия. Потом Смута, воцарение дома Романовых… Весь XVII век Москва направляла помыслы на приобретение южных и восточных земель. Крымские походы стали, можно сказать, частью национальной традиции. Из западноевропейской политики Москва ушла, закрывшись доктриной изоляционизма. До Петра Великого – но это уже другая история…