Чтение онлайн

Такое же отношение у меня к деторождению: действие, некогда необходимое, но теперь всего лишь сентиментальный жест.

Кажется, будто жизнь остановилась, замерла и только и ждет, когда же я произведу на свет дитя. Она словно крадется по коже, нетерпеливо постукивая ножкой, торопя дать жизнь ребенку, который может появиться на свет только через меня. Иногда кажется, что если я не рожу, то эгоистически бурно отвергну некую особенную, специфическую жизнь. Не знаю, откуда взялась эта мысль, чувствует ли то же каждая женщина или это что-то из прошлого – из исторического события, случившегося, когда я сделала аборт. Кто-то рос во мне, и я помешала той жизни осуществиться. Странно, однако, что я думаю об этом в настоящем времени: есть кто-то, кому я не даю родиться, или в будущем: есть кто-то, кому я не дам родиться.

Неужели какая-то часть меня думает, что я могу вернуться, реанимировать ту, оборванную мной жизнь? Так же бывает, когда спустя годы после разрыва мысленно возвращаешься ко времени до него и живешь, словно ничего не случилось: разве разбитое сердце нельзя склеить? Разве мы не можем снова быть вместе?

Что мне делать с душой, в которой я погасила жизнь, словно задула свечу на праздничном торте? По еврейским религиозным представлениям, ребенок не рожден, пока не выйдет из женщины на две трети, пока полностью не появится голова. Мне кажется, что, стоит только открыть рот – и ребенок выскочит, как что-то, что я не хотела сказать, но оговорилась и произнесла запретное. Ребенок уже здесь, у самого моего горла, личность, желающая появиться через меня. Это даже необязательно мой ребенок – я не чувствую, что он хочет, чтобы я его воспитывала, только что я – сосуд, через который он должен прийти. Должна ли я это сделать? Дать ему родиться – не ради меня, не ради Майлза, но ради той самой одинокой души?

Если принять идею, что есть существо, ждущее возможности появиться на свет через меня, и это не смутное чувство вины из-за аборта, тогда я спокойна. Тогда получается, что главное в материнстве – позволить через тебя появиться на свет другому созданию, чья жизнь – целиком и полностью его жизнь. Ребенок – это не просто комбинация тебя и твоего партнера, но реальность сама по себе, отдельная и уникальная точка сознания в мире. Не думаю, что когда-либо чувствовала такое – что мое тело, моя жизнь принадлежат мне.

Вечером Майлз пришел в комнату, где я работала – он собирал белье в стирку, – и спросил: «Почему бы тебе не написать книгу о материнстве? Раз уж ты так много об этом думаешь и обсуждаешь с каждым встречным». После чего ушел. Да, это так. В последнее время я действительно обращалась ко всем с одним вопросом: «Ты хочешь иметь детей?» И каждый разговор, в который я вступала, поворачивал, как казалось Майлзу, в эту сторону.

Твоя мать знает точный момент зачатия? В ту секунду, когда он вошел в комнату и сказал это, я ощутила первые шевеления новой жизни и поняла: пути назад нет.

Что за существо, являющееся наполовину мной и наполовину им, развивается во мне? Что представляет собой существо, которое наполовину писатель и наполовину адвокат по уголовным делам? Конечно, какой бы выбор женщина ни сделала, она в любом случае будет чувствовать себя преступницей. Матери всегда чувствуют себя преступницами. И нематери тоже. Следовательно, это существо, которое наполовину я и наполовину он, отчасти будет письменной защитой. Как и Майлз, оно захочет помочь, встать на сторону обвиняемого. Как сказал мне однажды один из его коллег, «на стороне обвиняемого только двое: его мать и адвокат».

Сегодня во второй половине дня в Вест-Виллидже, когда я после интервью разглядывала витрины, меня остановила ясновидящая гадалка – то ли духовная целительница, то ли мошенница. Интервью проводил репортер, пишущий для веб-сайта «Чем заняться в Нью-Йорке»: он обещал упомянуть о моих книгах.

Я стояла на солнечной улице, рассматривала игрушки в витрине, и тут меня остановила незнакомая пожилая женщина, показала свою покрытую гусиной кожей руку и попросила дотронуться до нее. Потом она увлекла меня к скамейке на другой стороне улицы. О деньгах поначалу никто не заговаривал. Незнакомка сообщила, что наша встреча предопределена самим Господом на небесах – она поняла это, заглянув в мои глаза. На ее правое плечо опустился ангел Гавриил, а на левое слетел ангел Михаил (так она сказала, коснувшись плечей).

Еще она поведала, что мои цвета – сиреневый, бирюзовый и серебряный, а писать я должна левой рукой, потому что моя сила на левой стороне тела, куда Господь поместил мою женственность. Незнакомка попросила показать руку, которой я пишу, и я, разумеется, протянула обе. Однако отныне я буду писать левой рукой, медленно и неуклюже, в белой записной книжке, как сейчас.

Неужели у меня такой простодушный вид? Должно быть, да. Я отдала ей кучу денег, пока она стояла у меня за спиной перед банкоматом. В оправдание я сказала себе так: «Это все равно меньше, чем за сеанс психотерапии, и лучше всякого сеанса».

Потом она попросила меня загадать три желания, но я не смогла. Не могу сейчас загадывать желания. Знаю, что бы ни загадала, у каждого желания есть темная сторона. Другое дело – три вопроса, о чем я и попросила. Она согласилась. Сначала я спросила, сколько времени мне понадобится, чтобы закончить книгу. Гадалка закрыла глаза и обратилась к Богу (хотя, может быть, не к Богу, а к ангелам), и ответила, что я буду писать ее дни, недели, месяцы и годы и что книга будет вести меня, а потом станет моим бестселлером номер один. Еще старуха заметила, что с теми же проблемами, что и я, сталкиваются очень многие и мне не следует забывать об этом. Про книгу я спросила только потому, что незнакомка упомянула моих мать и бабушку, каждая из которых служила опорой своей семьи.

Потом я задала второй вопрос: «Почему мне так грустно?» Гадалка крепко зажмурилась, а потом объявила, что на меня наложили проклятье какие-то мужчина и женщина, моя мать и ее мать, когда моя мать была беременна мною. Она еще глубже заглянула в неведомое и с видом, словно ее вот-вот стошнит, сообщила, что все еще хуже, чем я думаю. Я спросила, живы ли люди, наложившие на меня проклятие, и она ответила, что оба уже мертвы, но проклятие от этого только сильнее. Гадалка положила ладонь мне на живот и сказала, что я фертильна – у меня там все работает как надо, – но потом добавила, что в матке имеются предраковые клетки.

Потом мне было велено трижды сжать ее палец («сильнее, я выдержу») и толкнуть, как будто выталкиваю ребенка, чтобы снять проклятие (и, по-моему, избавиться от рака). Я повторила за ней: «Зло, изыди! Зло, изыди! Зло, изыди!» Потом она произнесла: «Вижу голову!» (а еще раньше заставила расставить ноги), и с последним толчком я увидела, как оно выходит.

Разговор зашел о Майлзе, и гадалка предрекла, что мы будем вместе всегда, до самого конца. Сказала, что видит у нас двух девочек. Что я буду носить каждую по девять месяцев – полный срок, никаких преждевременных родов. Я сказала, что Майлз – человек благородный, а она сказала то же обо мне. «Хотите взглянуть на его фотографию?» – спросила я. «Спасибо, да!» – ответила она. Я показала ей фото на телефоне – мы вдвоем, улыбающиеся, в постели.