Чтение онлайн

Мы замолчали и приготовились слушать Василия.

"В жизни всякое бывало, – тусклым, бесцветным голосом, откашлявшись, стал рассказывать Столяров. – Чего уж там: приходилось и молчать, когда надо было высказаться; оставался, хотя хотелось встать и уйти, хлопнув дверью. Но, именно, этот случай, забыть никак не могу.

Василий помолчал…

Дело было, если не ошибаюсь, в семьдесят девятом… Да, в семьдесят девятом, осенью. Техникум я окончил в феврале и уже месяцев восемь работал в НИИ, по распределению. По командировкам мотались то и дело. Нас, молодых неженатых, гоняли почем зря. Вот и в тот раз – где-то в конце ноября, подмораживало уже – возвращался я из двухнедельной командировки на Байконур. Поезд опоздал, и я едва успел заскочить в закрывающееся на ночь метро.

Столяров говорил неторопливо и негромко, но все его слышали.

От станции метро "Академическая" до дома – пара трамвайных остановок. На такси в то время еще так просто не катались. Да и какие у пацана деньги: из командировки приехал. Пешочком – милое дело! На улице – никого, будто вымерло. Метрах в ста от дома – стройка. Огорожена деревянным грязно-зеленым забором. Вдоль забора – тротуар дощатый, сверху козырьком крытый. Тороплюсь: стук, стук, стук – каблуками по доскам.

Оп-па! – Столяров сел на койке. Он сейчас был там, в семьдесят девятом, на ночной ленинградской улице.

На моем пути, там, где забор кончается, стоит парочка. Она – совсем молоденькая, в мини-юбочке, на каблучках, в курточке светленькой. Парень – здоровый кабан, спортивный костюм на нем, олимпийка, тогда модно было. Стоят рядышком, он девушку за руку держит.

Подхожу… Парень отступил на шаг, меня пропускает. Ну, я – иду себе: вот он дом мой – окна светятся. Ждут, беспокоятся родители, я не позвонил с вокзала. Вдруг, девушка тихо, будто про себя, говорит мне:

– Молодой человек, не видите, что происходит?

А и ни к чему мне – стоит парочка и стоит. Торможу…

Столяров внимательно посмотрел на воображаемую парочку.

Да! Вижу дело плохо: девчонка-то не просто так стоит – лясы точит, остановил ее этот кабан, пройти не дает. Один – передо мной, двое в серой "Волге" сидят припаркованной в тени забора. Я и не заметил машину-то поначалу. Передняя пассажирская дверца открывается – один выходит. Потягивается лениво. Смачно потягивается – суставы разминает. И к нам шагает, вразвалочку.

– В чем дело? – спрашиваю. Девчонка ни гу-гу. Молчит и смотрит на меня огромными глазищами…

Бугай – мне:

– Иди-иди, у нас с женой свои разговоры.

А она ни слова…

– Что, действительно, жена? – спрашиваю, а у самого ладони мокрыми стали, в озноб бросило.

Бугай в меня зенки упер – и под локоток девчушку.

– Ладно, Соня, хватит дурочку валять. Поехали домой.

– Что, в самом деле, жена? – повторил я.

– Жена-жена. Иди, парень, по добру…

Ну, я и пошел. А девица спину взглядом насквозь прожигает, лопаткам больно.

Взлетел на лифте на свой девятый этаж – и к телефону.

Ноль, два.

Милиция? – Так, мол, и так.

Спросили фамилию, адрес, телефон домашний.

– Спасибо, – сказали, – высылаем машину.

Я – к окну, что на проспект смотрит: минуты через две несется ПМГ с мигалкой, в те годы с этим быстро было.

И ничего!.. Из милиции мне не позвонили. В новостях – тишина. Бабушки у подъезда молчат, а они-то уж все знают!

Вроде бы и забыл я об этом. А вот сейчас, с годами, вспоминаю все чаще. И понимаю умом, что поступил, вроде, правильно: не смог бы я, мальчишка, справиться с тремя взрослым бандюгами. А только муторно на душе. Жгут глаза той, молоденькой. Спать не дают…"

Василий замолчал. Никто в палате не проронил ни слова. У всех, наверное, таких историй за жизнь накопилось в памяти немало…

Лезут из памяти тени прошлого по темному времени, когда сердечко прихватит. Но уходит ночь, встает солнце, отступает боль; мы бреемся, умываемся, завтракаем и забываем о своих ночных страхах. Гоним от себя неприятные мысли; бежим по жизни, вперед, вперед, быстрее… остановиться и оглянуться недосуг нам.

И так, до следующего "сердечного приступа".

Жизнь Аристарха Снегирева удалась. Закончив Кемеровский филиал Новокузнецкого педагогического и получив диплом филолога-русиста, он отслужил "срочную" в Ленинградском военном округе, а так как нести разумное, доброе, вечное оболтусам в школе до смерти не хотелось, после демобилизации постарался закрепиться в Питере. И в этом преуспел…

Сейчас, в свои неполные тридцать, он имел постоянную петербургскую прописку, отдельную комнатку в фабричном общежитии, и занимал, хотя и крошечный, но тем не менее начальственный кабинет. Стилизованную под дуб дверь небольшой, в два стола, приемной украшала табличка: "Начальник отдела кадров Снегирев А.С.".

Построенная еще до революции прядильная фабрика доживала последние деньки; здание и инженерные коммуникации свое отслужили: все текло, дымило, сыпалось и грозило развалиться. И хотя штатное расписание отдела кадров включало лишь две должности: самого начальника и давно уже перешагнувшей сороковник инспектора Тамары – болезненной матери-одиночки, от которой за версту несло апатией; да и зарплата начальника ОК была, можно сказать, символической; Аристарх Сигизмундович, знакомясь, смело величал себя начальником отдела, а при удобном случае, любил к месту вставить, что закончил филфак и пишет книгу. Короче говоря, жизнью Аристарх был доволен, и все у него ладилось.

А ладилось потому, что Аристарх Снегирев умел жить. С подчиненными держал себя строго, но справедливо. С начальством сгоряча мог и поспорить, и в чем-то не согласиться (как и все творческие личности, он был человеком импульсивным), но, поостыв, ошибки всегда признавал. С порученными заданиями справлялся в срок, был в меру активен, на глаза лишний раз не "лез", умел оказать услугу тактично, так, чтобы нужный человек не испытывал к нему, Аристарху, благодарности и, – не дай Бог! – почувствовал себя должником.