Меч мертвых
Шрифт:
– Уберите его!
Это возговорила старуха, и голос прозвучал повелительно. Харальд с Искрой почувствовали себя точно кони, которых лишают воли колени седока и повод в крепкой руке. Захотелось повиноваться. Парни дружно схватили Замятню за плечи, оттащили назад. Пока он невнятно рычал и боролся, стряхивая их руки, старуха и подоспевшая хромоножка занялись Смагой. Бабка тронула шею невольницы, проверяя, бьётся ли живчик, потом надавила на рёбра и с силой дунула в рот. Ничего!.. Девка возложила ладони на Смагины виски, плотно зажмурилась…
Замятня, кажется, понял: если дивную плясунью что и вернёт, то вовсе не его бессмысленные поцелуи. Он перестал вырываться и только раскачивался, стоя на коленях. Искра и Харальд молча смотрели когда на неподвижную Смагу, когда на Замятню, убивавшегося о том, что сам погубил.
А потом всё-таки произошло чудо. Смага задышала, со стоном начала поднимать руки к шее… Замятня так и бросился было к ней.
– Цыц! – шёпотом прикрикнула бабка. – Напугаешь, злодей!..
И Замятня, с которым в Новом Городе и самой стольной Ладоге никто, кроме боярина Сувора Щетины, не решался мериться силой, – послушался. Сник, точно от удара, совсем уткнулся в пол всклокоченной головой. Харальд заметил, как ходуном заходили его плечи. Он плакал.
Старухины пальцы снова легли на нежную шею рабыни, стали бережно растирать, изгоняя след впившейся петли. Смага опять застонала, выгнулась, попробовала оттолкнуть её руки. Хроменькая улыбнулась, провела раскрытой ладонью по её трепещущим векам. Слов при этом она никаких не шептала, но Смага как будто услышала что-то очень хорошее. Обмякла на полу, задышала ровнее…
– Ты! – сказала старуха. Протянула руку и длинными костистыми пальцами, как когтями, достала Замятню по темени. – На лавку неси да смотри, укрой потеплее! И её и дитя своё едва не уморил! Матери Ладе молись, чтобы удержала во чреве!.. Огонь-то есть в печи у тебя, беспутный?..
Дитя!.. Какое дитя?.. Во чреве?.. Искра с Харальдом переглянулись, потом уставились на лежащую Смагу, на жестокие синяки, пятнавшие её голый живот. Уж верно, бабка знала, что говорила, но они-то ни малейшего знака не видели. А может, Смага и сама не подозревала ещё, что непраздна?..
Замятня, приходя в себя, медленно выпрямился. Колючий взгляд, плотно сжатые губы… Совсем прежний Замятня.
– Пошли вон, перехожие!.. – зарычал он на лекарок. – Расселись, ровно кто приглашал!..
Вряд ли женщины, только что спасшие для него Смагу, ждали такой благодарности. Но корить, затевать речи поносные не стали. Молча поднялись, переглянулись и пошли в дверь. Харальду показалось, будто хромоножка при этом как-то по-особенному покосилась на него и хмыкнула. Он почувствовал, что краснеет. Наверное, девка ждала, что он бросится её защищать, а Замятне всыпет за неучтивость… Харальд обиделся. Кажется, она сочла его трусом! Чего доброго, ещё прозвищем наградит… Захотелось объяснить ей, что дело вовсе не в трусости. Просто Замятня, особенно в его нынешнем состоянии, – не тот человек, с которым можно столковаться добром, и все разумные люди давно уже поняли что к чему и внимания на его грубость стараются не обращать… И вообще, скверно это – начинать дракой едва родившийся год… Тут дождёшься, что до следующего Корочуна кулаков не размыкая проходишь…
Харальд споткнулся в темноватых сенях и чуть не выругался вслух. Да кто она такова, эта бродяжка, чтобы сын великого конунга ещё что-то ей объяснял?! А вякнет что-нибудь, так он ей…
Они с Искрой выбрались во двор, где по-прежнему властвовало яркое утреннее солнце, и мысли молодого датчанина вновь резко изменили свой бег. Всё верно, он сын великого конунга. И след ему не раздувать грудь в пустой похвальбе, кичась своим родом, а вести себя так, чтобы отец им гордился. И… он ведь в самом деле боялся Замятни. Ибо сознавал, что один на один нипочём не одолеет его…
Подумав так, Харальд снова обозлился на девку. Мало кого радуют мысли о собственном несовершенстве. И людей, вызвавших эти мысли, редко хочется благодарить.
– Даждьбог Сварожич привёл тебя в Новый Город, бабушка, – обратился Искра к старухе. – И как раз в тот дом, где нужна была твоя помощь. Ты только знай, другие люди у нас за добро добром платят, не так, как здесь получилось. Не суди всех по одному человеку, не покидай города. Зима нынче гнилая, болеют многие… Сделай милость, пожалуй во двор к батюшке моему, боярину Твердиславу Радонежичу…
Старуха милостивой княгиней обернулась к боярскому сыну, но сразу ответить не успела – отвлеклась. Замятня посунулся следом за выдворенными гостями, начал поправлять двери сеней. Старая лекарка встретилась с ним глазами, поймала и удержала его взгляд, по-звериному тёмный. Наставила палец и изрекла:
– Ни перед кем у тебя, добрый молодец, страха нету, а зря. В себя заглянул бы…
Замятня, толком не поправивший дверь, шарахнул ею так, что с крыши обвалился пласт снега, удержавшийся, покуда ломали. Захожие лекарки и два молодых воина остались одни во дворе. Тут-то хроменькая поглядела на Харальда и действительно фыркнула:
– А мне говорили, есть за морем светлые князья, есть у них хоробрые сыновья, мужи не только по имени…
Харальд озлился вконец и пошёл на неё, нехорошо сузив глаза:
– Хочешь, сделаю так, что у тебя ни в чём больше не будет сомнений?
Она подняла голову и впервые встретилась с ним глазами. Она была не то чтобы вовсе дурнушка, хотя далеко не красавица: смешно равнять даже с Крапивой. Но взгляд!.. Серые глаза смотрели юному датчанину в самое нутро. И отчётливо видели там всё, чего сам Харальд стыдливо старался не замечать. Длилось это мгновение, потом девка потупилась с притворным смирением.
– Воля твоя, добрый молодец, – сказала она. – Сироту изобидеть всяк норовит…
Нарочно или нет, но она опять ударила по больному, и тут уже Харальду не помогла даже мысль о достоинстве воина.
– Грязна больно!.. – прошипел он и, зная заранее, что будет горько об этом жалеть, с силой толкнул девку ладонью в грудь. Хромоножка была невелика росточком и телом легка – так и упорхнула прочь, неловко взмахнув руками, опрокинулась в сугроб под забором…