Меченосец
Шрифт:
Ура Невенке, лишившей врага одного из козырей!
Пол дрожал и качался, будто палуба в шторм. Невероятно трудно держаться на ногах! И как же перехитрить, как одолеть это бессмертное чудовище с женским именем?
Готфрид приблизился к Невенке, воздев щит Дрибрана и меч Зухры, готовый отбить удар с любой руки. Он не рассчитывал на магию недавней находки — лишь на стальное лезвие, и потому спрятал трофейный клинок. Прижать врага, не дать ему времени на свежую хитрость! Вперед, вплотную — отбиться она не сможет!
Воин парировал выпад и в то же мгновение отшвырнул щит, свирепо загрохотавший о нефритовый пол. Схватив Нероду за волосы, Меченосец потянул ее голову к себе, прижал Добендье к горлу.
Волшебство отступило, бессильное здесь — теперь исход решит только сила. Готфрид выигрывал — клонил Невенку назад, чтобы ее взгляд уперся в диадему.
Колдунья могла прорвать любую магическую завесу, но не тело Мулене. Какой же слабой оказалась плоть ожиревшего бездельника.
Вдруг обрушилась тьма, а когда расступилась, Готфрид с Невенкой оказались в незнакомом дворце, держа друг друга в объятиях посреди огромного зала. Вокруг уходили в неоглядную высь стены, напоминавшие человечьи лица. Они всколыхнули память. Первое, серебристо-лунное, однажды появлялось за плечом Анье. Ало-багровое, разочарованный и усталый лик раздраженного древнего старика, глядел из-за спины миньяка в туннеле под Мурафом. Черное же юноша видел многажды — позади Нероды. Оживленным казались лишь аквамариновое да еще одно. От обоих так и лучились страх, надежда и азарт. Они злились на своих избранных.
Готфрид подумал, что предстоит новая воображаемая схватка на бескрайней равнине. Победа станет окончательной, проигравший сгинет раз и навсегда. Он оторвался от Нероды, отступил на пару шагов. Юноша и колдунья, лишенные оружия, одежд и чужих тел, удивленно смотрели друг на друга.
Нерода оказалась ошеломительно красивой. Готфрид потянулся к чужим душам за помощью и подсказкой, но никого не нашел. Призраки исчезли, а Меченосец вновь стал Готфридом из Касалифа, беспомощным, увечным, хромым пареньком с опущенным веком. От давешнего перепуганного мальчишки, прятавшегося среди руин, его отделял лишь год взросления и жуткого опыта. А темная воительница вновь превратилась в Висму Пович из Шпиллен-Котена. Наверное, такой женщина была до того, как стала королевой Соммерлафа.
— Игрушки, — выдохнул юноша. — Мы всего лишь куклы.
— И всегда были ими.
— Если бы только дотянуться до наших хозяев…
— О да! — Ее лицо исказила ненависть. — Хотела бы я отомстить! Они уничтожили меня, приговорив испепелять все вокруг.
Ярость повисла давящим душным облаком.
— Может, есть игры, где гладиаторам не нужно сражаться?
Что за глупость? Тщетная надежда: слишком много крови и боли связали их в смерти, и выпутаться может лишь один.
Взгляды противников встретились, и оба потихоньку расслабились, осторожно рассматривая друг друга и окружающее.
Вроде нападать не собирается, но стоит быть начеку. Нерода способна устроить ловушку и здесь, в этом странном месте, похожем и одновременно различном с равниной, где он бился с тоалом. Интересно, смертны ли Великие? Возможно ли их убить?
Вспомнилась Слада, от нее юноша впервые услышал про Древних. Где она сейчас? Рассказал ли ей Бельфильо о смерти мужа?
Глаза Зухры пылали адским огнем, на лице отображалась дикая пляска чувств: недоумение, злоба, ярость, ненависть. Проклятый Меченосец! На пару с Туреком Арантом вздумал противиться, разорвать узы! И почти сумел. Хотя, наверное, до конца их не расторгнуть никогда, ведь и Нерода не сможет сбежать от Бачесты.
Не жажда силы и власти вела Невенку, не страсть к разрушению, даже не тоска о смерти — она просто хотела воли. Потому и металась по миру, бессмысленно и безоглядно, потому сражалась в тайной войне за свободу, проигрывая, отступая, нападая снова.
Приказ Зухры бился, будто валы в скалистый берег: убей, убей эту женщину! Но чем настойчивее толкала госпожа, тем сильнее Готфрид противился.
Он заглянул в глаза Невенки-Висмы — она не хотела драться, но оставила решение за ним: если нападешь, я отвечу.
И вдруг, неожиданно для себя, Меченосец шагнул к женщине, привлек ее к себе и поцеловал!
Зухра с Бачестой зашлись в космической ярости. Нерода посмотрела на госпожу, и глаза ее рассмеялись. Затем притянула Готфрида к себе, и вновь их губы встретились. Невенка взяла юношу за руку, глядя в лица богов.
Что, не нравится? Простое чувство настолько отвратительно вам, знатокам ненависти и яда? Вы не способны управлять людской теплотой, душевным порывом, привязанностью; вы не можете их понять и извлечь из них выгоду. Вы боитесь любви.
О, теперь ваша игра понятна и прозрачна! Вы рождаете ненависть и плещете ею друг в друга. Чем больше хорошего появляется, пока вы спите, чем разнообразнее оно, красочнее и добрее, тем больше вам хочется уничтожить любимое человеком. Ваши избранники истребляют любовь, оставляя миру лишь ярость.
И сколько же зла породил он сам, орудие Зухры? Много, слишком много. А Нерода? Наверняка ведь себя она презирала сильнее всего.
Юноша потянулся к памяти миньяка. Нет, ненависть не полностью завладела Алером. Но руководила им извращенная, искаженная страсть, обращавшая в худо все, к чему он прикасался.
Анье… Ненависть просто клокотала в ней, ненависть ко всему вокруг.
А как Рогала? Что руководит им? Тысячелетняя загадка, ключ к вечному проклятию. Сколько в нем человеческого? Кто он? Еще когда увидел Анзорг, Готфрид заподозрил в гноме последнего из ночного народа. А может, он сродни Великим?
— Думаю, мы нашли способ досадить им, — прошептал юноша и рассмеялся.
Но смех застрял в горле. Всего толика человеческого тепла — что она перед жестокой, безжалостной мощью?
— Нет, вечное проклятие, — ответила Нерода. — Желая того или нет, мы запутались в их сетях, и выхода нет. Я тысячи лет пыталась бежать.
В голосе ее звенело отчаяние, но она не отпускала руки Готфрида. И в тепле ее ладони, в ее взгляде, речи юноша чувствовал нежность и заботу, почти материнские.
— Еще поцелуй, — прошептал он. — Чтоб лопнули от злости.
Нерода не противилась. Странно — она же чуть не старше самого времени, а еще неопытней его, мальчишки из захолустного Касалифа.