Чтение онлайн

— А что связывает их с Тайсом Рогалой?

— Когда-то обычный человек, носивший это имя, был любовником Зухры. Теперь же он — хранитель меча, в который ревнивый Хучайн заключил часть своей супруги. Он ведет клинок в битвы, чтоб сохранить само ее естество, помочь ей защитить себя. Но остаток прежнего Тайса Рогалы очень устал. Я виновен, но не вечно же расплачиваться?

Гном, казалось, говорил не с собеседником, а просто мыслил вслух.

— Но зачем убивать Меченосцев?

— Они со временем начинают наслаждаться своей ролью, силой и властью и становятся слишком могучими. Потом становятся симпатичны госпоже, и та думает, что они смогут ее освободить, и дает все больше знаний и навыков. Но эти дары могут обратиться против нее — этого я и не допускаю. Пробудить ее должен я! Но сам не смею взять Добендье: слишком хорошо Зухра знает меня, слишком велико ее отчаяние. Я превращусь в бессильного раба. Потому и жду, пока она сделает правильный выбор, пока все случится в нужное время и в нужном месте. Но уныние гложет меня горше всех червей этой земли. Мои силы и терпение почти иссякли. Разве что все-таки возьмусь за меч…

Вечерело, и крестьянки снова занялись стряпней у костров. Дым щипал ноздри. Скоро желудок заставит спуститься и обменять очередной имперский сребреник на миску подгорелого варева. Пока деньги есть, приветят и накормят, пусть и поглядывая косо. Выходит, и на родной земле Меченосец сделался чужим.

— Последний вопрос: зачем ты пришел сюда?

Гном не ответил.

— Тайс?

— Забрать Добендье.

— Я оставил его в Сартайне. Выбросил. При мне лишь клинок, выкованный Неродой.

— Там лежит лишь металл, а не то, что сделало его могучим оружием. Зухра по-прежнему связана с тобой. Однажды, хочешь того или нет, ты снова окажешься в Сартайне. Госпожа не потерпит пренебрежения собою.

— Значит, вполне возможно, лишь один из нас покинет этот холм живым.

— Возможно.

— Не нравится мне это. К тому же, Тайс, едва ли здесь останусь я. Ты проворен недостаточно.

Рогала пожал плечами.

— И это вероятно. Я старею, мне все безразличнее, выживу я или нет. Да и вслепую трудновато биться.

— Так не бейся!

— А что мне еще делать?

Готфрид вздохнул. Оба молчали, пока тишина не стала невыносимой. Наконец гном кашлянул.

— Эй, Готфрид, ты мне понравился. Ты стал мне словно сын. Я не хотел бы сражаться с тобой. Я научил тебя убивать, а ты научи слепого старика жить.

Готфрид хотел ответить, но не нашел слов. Снова повисло молчание. Чуть погодя он решился на вопрос:

— Тайс, ты владеешь опытом величайших героев, королей и их приближенных, ты веками узнавал их. Почему же ты просишь меня?

— Парень, ты глядел изнутри на бессчетное множество душ, а я видел их лишь снаружи.

— Может быть, — ответил Готфрид, встревожившись вдруг.

Тайс явно тянет время, выгадывает. Вся эта болтовня — лишь новая дорожка к старой цели. Меченосцы должны умирать. Но не слишком ли много крови впитал этот холм?

Раздувшееся солнце коснулось горизонта, заполыхало алым. Скоро опустится тьма — для кого-то, возможно, вечная. Рогала наверняка чувствует приход ночи, которая уравняет зрячего со слепым.

Гном ударит, несомненно. Его нужно прикончить сейчас. Хоть коротышка и проворен, а от трофейного меча не увернется. Но ведь и рука не поднимается! Если бы кто другой, и не сомневался бы, а убивать ослепшего Рогалу — не по себе как-то. Может, и это нежелание навеяно Зухрой?

Готфрид расслабился, вслушиваясь: что это, едва слышное, на самом пределе? Ее зов?

— Тайс, пожалуйста, не надо. Если клинок покинет ножны, ты мертвец.

— Я слишком хорошо тебя обучил.

— Возможно. Мне сейчас видятся два выхода. Первый: мы объединяемся, ищем твою Зухру и будим ее. Второй: один из нас умирает здесь. Или оба. Я смотрю, ты никак не расстанешься с привычкой носить нож.

— Ты же знаешь, я не могу иначе.

— Что случится, если Зухра вернется?

— Остальные погибнут.

— Это я знаю. Я имею в виду: что будет с тобой и со мной и с этим миром?

— Понятия не имею, мне на мир наплевать. Он больше не мой. Мне интересна только она.

— Тайс, повернись-ка на тридцать градусов вправо. В той стороне, в полумиле от нас, крестьяне разожгли костры. Чувствуешь? Вокруг них сидят все люди, уцелевшие в здешних краях. А скоро грянут морозы.

— И что?

— Они уже пережили миньяка, Нероду и голодную зиму. Они ничем не заслужили миньяка, Нероду и голодную зиму. Сколько же им еще страдать?

Рогала равнодушно пожал плечами.

— Когда-то ты сказал, что все и так уже натерпелись, что эта война зашла слишком далеко. Да, слишком. — Готфрид указал на мавзолей, где покоились сестра и Лойда.

— Зухра ревнива и, по твоим меркам, безумна. Не забывай об этом. Ее сила божественна, она спит, и к ней приходят грезы, меняющие историю этого мира. Но разве она об этом догадывается? И разве мы в ответе за ее кошмары? Наша боль для нее всего лишь игра иллюзий. К тому же, — добавил гном задумчиво, — она перестала различать сон и явь еще до того, как попала в ловушку.

— Она в долгу передо мной — за сестру, за Лойду, за графа Кунео и миньяка. Она забрала у меня очень многое.

— И ты все равно хочешь ее разбудить?

— Да. Чтобы никого больше не убивать — в особенности этой ночью.

— Хм… Унесенное грезой сновидец может и вернуть.

— Что?! — рявкнул Готфрид так яростно и внезапно, что гном взвился перепуганной птицей и остановился лишь футах в десяти, уже с ножом в руке.

— Тайс, успокойся, ты просто застал меня врасплох. Ты имеешь в виду, что она может воскрешать мертвых?