Чтение онлайн

К сожалению, никаких упоминаний про Плащаницу ни в одной из трех рукописей не нашлось, и единственной зацепкой так и осталась та самая приписка о константинопольском командорстве.

— Твоему предку нужно было родиться в конце двадцатого века и разрабатывать сценарии для компьютерных квестов, — прокомментировал Димины выводы Франческо, — если он хотел, чтобы мы помотались по свету, как персонажи «Сломанного Меча», то похоже ему это удалось.

— А что в Стамбуле, шансы у нас есть? — спросил Сергей-Вован.

— Ну, Дмитрий прямо говорит о «неких предметах, которые вожделенны для многих», — ответил Дима — остается выяснить, насколько реально найти в Стамбуле место, где находилось командорство. Тут я немного поработал, и обнаружил два упоминания о присутствии тамплиеров в византийской столице.

Британский юрист, Чарльз Эдисон, который жил в девятнадцатом веке, ссылаясь на «Constantinopoli Cristiana», капитальный труд об истории города, составленный в семнадцатом столетии парижским энциклопедистом Шарлем Дюканжем, упоминает, что основная резиденция ордена Храма находилась рядом с часовней святых великомучеников Марина и Пантелеймона в квартале, который назывался Омония. Вот что пишет сам Дюканж:

Второе упоминание обнаружилось в переписке папы Иннокентия III, который постоянно выступал третейским судьей в тяжбах нобилей Латинской империи с военно-монашескими орденами. В марте 1208 года, папа писал казначею храма св. Софии Константинопольской, о судебном иске, который некий чиновник, возбудил против рыцарей, братьев ордена Храма в Константинополе из-за церкви святой Иомении, которую они заняли незаконно.

То есть тамплиеры в Константинополе между 1204 и 1261 годами, пока город был под властью франков, присутствовали, и имели там владения. Остается только выяснить, где они находились, и что от них осталось.

— В общем, — подытожил Франческо, внимательно выслушав Диму, — раз уж мы ввязались в поиски, то нужно их довести до конца. Поэтому, коль мы и так находимся на территории Турции, давайте перебираться в Стамбул.

По дороге Дима развлекал Сергей-Вована рассказами из средневековой истории. Как выяснилось, бывший миланский «менеджер по экспорту» имел о сем предмете познания на уровне модных передач и книг «профессора» Радзинского, а стало быть, знания у него были даже не нулевые, а отрицательные.

Франческо, пользуясь тем, что у него появилось свободное время, всерьез занялся изучением русского языка, и даже начал кое-то понимать. Он с интересом прислушивался к разговору.

— Ну, в натуре, Димон — бубнил Сергей-Вован, не отрывая глаз от дороги. За рулем он вел себя так, будто в дорогущем джипе, а не в обшарпанном «бусе», чем постоянно вызывал возмущение со стороны остальных участников движения, — крестовые походы, это типа народ за веру шел воевать…

— За веру? — парировал Дима, — да ты знаешь, Серега, что почти все, что написано о крестовых походах, это полный бред. Ну, как если историю СССР 60–70х годов и умонастроения живших тогда людей оценивать по материалам съездов КПСС.

— Да ладно тебе, баланду травить, — не сдавался Сергей-Вован, — а какого они тогда все бросали и валили в этот Иерусалим? Нищие паломники там, трали-вали…

— Баланду? — возмутился Дима, — ну тогда слушай историю типа голливудский блокбастер, и учти, что в ней нет ни слова выдумки…

Короче, тринадцатый век. Зажиточный бургундский крестьянин. Ну, кулак-мироед по-нашему. Он возвращается с субботней ярмарки, где продавал свинину. Торги были удачными, потому что он с самого утра сбыл свой товар всем скопом заезжему фуражиру.

Получив кучу денег, и имея свободное время, он приходит в отличное расположение духа, обедает в трактире вместе с соседом-мельником, и под завязку нагружается коварным виноградным сидром, который тогда был для простолюдинов достойной заменой дорогому шампанскому. Он возвращается домой не затемно, как обычно, а немногим после обеда, и застает свою благоверную Марту в объятиях недавно овдовевшего кузнеца.

Сидр и эффект неожиданности делают свое дело. Когда озверевший кулачина приходит в себя, то он видит в своей правой руке колун, который напоминает четырехгранный штык (он использует сие орудие для проверки жировой прослойки у подшефных хрюшек), а по противоположным углам комнаты два окровавленных трупа неудачливых прелюбодеев.

Наш герой — это вовсе не забитый до полуживотного состояния виллан из средневековых сказок и трудов Карла Маркса, а человек весьма неглупый и практический. Он отдает себе отчет, что понятие «состояние аффекта» в отличие от современного уголовного кодекса, согласно салическому праву смягчающим обстоятельством не является. Немного порефлексировав над остывающим телом не так уж и невинно убиенной супруги, он долго думает, потом запрягает своего любимого мула, и кавалерийской походной рысью выдвигается в сторону ближайшего монастыря.

Село, оно, как говорится, и в Африке село, поэтому местный староста получает конфиденциальное сообщение о семейной драме в доме свиновода из трех независимых источников еще до того, как тела потерпевших успевают остыть. Свиновод лучший друг и собутыльник старосты, сдавать его тому не с руки, но ведь независимые источники есть не только у него, старосты, но и у господина барона. Поразмышляв, староста принимает непростое решение. Он дает команду трем сыновьям отправиться на место происшествия, и никого в дом не пускать, а сам выезжает в сторону баронского замка. Правда, он при этом использует упряжку с парой медлительных волов, чтобы дать приятелю шанс убежать как можно дальше.

У барона в это самое время гостит сосед-рыцарь, который недавно целым и невредимым вернулся из Палестины. Крепостные крестьяне в этот день играют одновременно две свадьбы, так что освященное вековыми традициями феодальное право первой ночи, наугощавшиеся шампанским и бургундским барон и его загорелый гость, используют на всю катушку, и с вариациями.

В общем, пока господа гуляют, Фемида не у дел, и старосте, который прождал весь вечер под дверями вместе с родственниками со стороны невест, в отличие от последних, с завистью прислушиваясь к тому, что происходит в глубине господских покоев, приходится заночевать у здешней родни. Утром ворота замка раскрываются, женихи и родители получают обратно изрядно помятых новобрачных, чья невинность была удостоверена самым что ни на есть официальным путем, а староста наконец-то прибывает на доклад к сеньору.