Чтение онлайн

Дон Галлахер! Она уже долгое время отчаянно пыталась найти работу, но тщетно. «Кому нужна женщина, чей возраст приближается к пятидесяти, когда даже крепких мужчин выбрасывают на помойку?» — с отчаянием в голосе говорила она во время их последней встречи. Энни решила, что позвонит Дон позже.

Однако Энни больше не испытывала прежнего интереса к «Пэчворку».

— А знаешь, — медленно проговорила она, обращаясь к Сильвии, — я бы хотела заняться чем-нибудь для души.

— Например?

— Не знаю. Чем-нибудь увлекательным, но не шитьем. Мне бы хотелось использовать мозги вместо рук.

Было видно, что Сильвия с недоверием отнеслась к ее словам.

— Ты все равно никогда не перестанешь думать о детях.

— Знаю.

Энни по-прежнему будет плакать о своих детях, но не могла же она хандрить постоянно. Ей было всего сорок два года. И теперь у нее впервые не было никого, о ком нужно было бы заботиться, кроме себя самой.

В Австралии Сара чувствовала себя несчастной. Квартира оказалась маленькой и убогой, и к тому же девушка страдала от одиночества. У Найджела не было ни родственников, ни друзей. Безработица росла, и Саре так и не удалось устроиться на работу. Она умоляла мать приехать к ним на Рождество.

Первым порывом Энни было тут же броситься за билетом — Дон присмотрела бы за магазином в ее отсутствие, однако здравый смысл все-таки возобладал. Саре не пойдет на пользу, если она будет знать, что стоит ей снять трубку телефона, и мать тут же примчится к ней на помощь.

— Извини, милая, но я не могу приехать, — сказала Энни, надеясь, что ее голос прозвучал не слишком резко. — К тому же на Рождество приезжает твоя тетушка Мари.

Мари восемь лет провела в Америке. Молодой режиссер, который хотел, чтобы она снималась в его фильмах, был теперь далеко не молод. Его уговорили отказаться от малобюджетных, одобренных критиками фильмов, которые стали, по сути, его визитной карточкой, и он вот-вот должен был приступить к грандиозному проекту стоимостью двадцать миллионов долларов. Он больше не занимался подбором актерского состава, и Мари Харрисон вежливо указали на дверь.

Однако, к радости Энни, ее сестру это, похоже, ничуть не расстроило.

— Мне нравилось то, чем я там занималась. Однако дело в том, сестренка, что все мои усилия оказались напрасными.

Энни подумала, что слышала эти слова и раньше. Мари улыбнулась, словно прочитав ее мысли.

— У меня больше нет иллюзий. Понимание этого пришло тогда, когда мне стукнуло сорок лет. Не могу точно сказать, в чем тут дело: возможно, у меня нет актерского таланта, внешних данных или харизмы, а может, мне не хватает сразу трех составляющих, однако теперь-то я точно знаю, что никогда не проснусь знаменитой. Но я не собираюсь сдаваться. Можно прилично зарабатывать, исполняя второстепенные роли. Я накопила достаточно денег, чтобы купить жилье в Лондоне. Мой агент нашел для меня эпизодическую роль в новом комедийном телесериале. Фильм начнут снимать уже в следующем году. Я сыграю роль сумасшедшей американки. Мне прекрасно удается воспроизводить американский акцент.

— Крис очень обрадуется, увидев тебя. Его пьесу вернули много лет назад. Он пришел в такое уныние, что больше не смог ничего написать.

— Но это же глупо! — презрительно усмехнулась Мари. — Если хочешь преуспеть, нужно проявить упорство. Даже если ты, возможно, и не добьешься успеха.

В ней явно что-то изменилось. Ее волосы были такими же, как прежде — густыми, темными, а на лице, как всегда, был идеальный макияж. Но она выглядела подозрительно моложаво. Спустя какое-то время Мари расхохоталась.

— Ты никак не догадаешься, что это, сестренка?

— Извини, милая, я, наверное, слишком бесцеремонно разглядываю тебя.

— Несколько лет назад я сделала пластическую операцию носа. Смотри! — Мари повернулась в профиль. — Теперь он слегка курносый, а раньше был с горбинкой.

— Он никогда не был с горбинкой! — с негодованием произнесла Энни.

Она чувствовала себя неловко, общаясь с сестрой. Слишком уж они отдалились друг от друга.

— Я удивлена, что Дэниела нет дома на Рождество, — заметила Мари.

— Он путешествует с приятелями. Им захотелось отметить праздник вместе.

— А он хоть позвонит? Я хотела бы поговорить со своим единственным племянником.

— Он уже звонил вчера, чтобы пожелать мне счастливого Рождества, — солгала Энни. Она понятия не имела, где и с кем сейчас находился Дэниел. Была лишь одна открытка, которую сын прислал ей несколько месяцев назад, на следующий день после своего восемнадцатилетия. На испачканном почтовом штемпеле значился то ли Кардифф, то ли Карлайл.

«Думаю о тебе, мама. Дэниел», — вот и все, что было написано в открытке. С тех пор от него не было ни одной весточки.

— Ты не развесила украшения.

— Я решила, что хватит и елки, поскольку я одна.

Наверное, все же стоило принести с чердака хотя бы несколько гирлянд, потому что в этом доме ничего даже отдаленно не напоминало о приближении Рождества.

Шахтеры демонстративно пели, возвращаясь на работу. Как и после забастовки в Дюнкерке, поражение воспринималось как праздник, несмотря на холодный дождь мрачного мартовского утра. Группа шахтеров вела торжествующую процессию, а вдоль улиц в ряд выстроились зеваки, которые хлопали в ладоши и подбадривали участников марша одобрительными возгласами. Энни почувствовала, как в горле застрял комок. Эти люди, являющиеся, по сути, солью земли, были доведены до отчаяния правительством, которое финансировалось мультимиллионерами.

На экране появился диктор новостей и перешел к другой теме. Выключив телевизор, Энни повернулась к Дот.

Тетушка была вся в слезах.

— Какие же это отважные парни, ведь они борются за свои рабочие места. Но знаешь, как Тэтчер назвала их? Внутренними врагами.

Так закончился один из самых горьких споров в истории тред-юнионов, когда шахтеры защищали свои интересы. В течение года с экранов телевизоров не сходили репортажи о стычках с полицией.

Энни похлопала Дот по руке с распухшими суставами и деформированным запястьем.

— Да не сокрушайся ты так, милая тетушка.

— Невыносимо смотреть, Энни, на то, что эта женщина вытворяет со страной. — Дот хотела было вытереть глаза, но Энни быстро сделала это за нее.

— А хочешь, я тебя немного подкрашу?

Дот, засопев, сказала:

— А ты сумеешь, милая? Берт обычно криво наносит помаду. Но только, пожалуйста, не переусердствуй с румянами, я не хочу выглядеть, как проститутка.

Сердце разрывалось оттого, что приходилось видеть эту женщину, некогда полную жизни и энергии, в столь беспомощном состоянии. Теперь Дот редко выходила из дома. Гостиная вновь превратилась в спальню, и двойная кровать находилась на том же месте, где во время войны спали родители Энни. Дот лежала в постели, облокотившись на гору подушек и сложив свои похожие на палки руки на стеганом одеяле. Тут же на прикроватном столике стояли бутылочки с таблетками. Несмотря на то что в комнате находился больной человек, там царила атмосфера радости и веселья, а грубоватый заразительный смех Дот был слышен даже на улице.