Чтение онлайн

Пересчитал. Вроде двенадцать. По числу апостолов… Присмотрелся. Двенадцать электрических стульев. С кожаными ремнями и металлическими зажимами для рук и ног. М-да, думаю, апостолам здесь делать нечего…

Дальнюю стену украшало холодное оружие — сабли крест накрест, кинжалы, шпаги, ятаганы, шашки, старинный меч и неуместный в этой коллекции ледоруб с бурыми пятнами запекшейся крови. Столь же неуместной казалась здесь черная ученическая доска с белыми мелками, которая была вся испещрена галочками.

В углу замер средневековый рыцарь в ослепительных золотых доспехах и с тяжелым вооружением в виде копья и щитом, на котором был изображен геральдический знак — голова льва с серебряной гривой и двумя латинскими буквами P и I. Возможно, Парадиз, что означает Рай, и Инферно, что означает, соответственно, Ад, подумал я.

Вообще в комнате было много густо-красного и золотого, было в ней что-то от парадного генеральского мундира или костюма циркового униформиста.

— Ведь вас предупреждали… И не раз. Экий вы, право, — услышал я укоряющий голос, похоже, принадлежащий тому человеку, который произнес "алаблаблаблаб…", — а я все ждал. И жалел вас… Вы думаете, кто велел не трогать ваших картин и рояля?

Я медленно приходил в себя. Я лежал на широком, очень мягком диване, укрытый пуховым одеялом. Сильно болела голова. Я провел рукой по волосам и обнаружил марлевую повязку. Осторожно повернул голову вправо и увидел своего собеседника.

Мне противостоял миниатюрный толстенький горбун в черном балахоне. Горбун закрепился у дальней стены комнаты под картиной в золоченой раме. Короткими ручонками человечек любовно оглаживали свой живот, внушительные размеры коего говорили о том, что хозяин почтенного живота не чужд чревоугодия.

Вот этот живописный горбун, подумал я, сможет переварить что угодно. Даже то грубое и острое блюдо, о котором шла речь выше.

Улыбающееся, доброе лицо горбуна светилось обманчивым церковным светом. Его можно было принять за странствующего монаха-францисканца, всегда готового откликнуться на просьбу умирающего об отпущении грехов, если бы у приятного горбуна не было двух дуэльных пистолетов за поясом, похожих на те, на которых стрелялись Пушкин с Дантесом, а на голове — милицейской фуражки, нахлобученной по самые уши. Под фуражкой угадывалась ухоженная, приятно пахнущая, лысина. Опереточный вид фальшивого монаха наводил на мысль о плохом театре, в котором мне, похоже, отводилась эпизодическая роль покойника.

Эти невеселые мысли привели к тому, что у меня начала дрожать нижняя челюсть.

— Прошу извинить моих людей. Работа у них такая… — сказал лжефранцисканец. И хотя голос был смягчен ласковой интонацией, я узнал его. Это с ним меня "соединила" некая секретарша. — Да и обучались они своему суровому искусству еще при прежнем режиме. Чуть что, сразу за полено или ледоруб. Привыкли, знаете ли, действовать по старинке. А переучиваться не хотят. Держу их исключительно из соображений целесообразности. Более преданных людей, согласитесь, в наше поганое время не найти…

— И чем они меня?.. — я потрогал голову. — Поленом? Или топориком?

— Право, не знаю. Надо будет порасспросить.

Я попытался встать, но у меня тут же все поплыло перед глазами. Я почувствовал страшную слабость.

— Лежите, — поспешно сказал горбун, — лежите, голубчик. Мой личный врач осматривал вас. Он полагает, что скоро вы пойдете на поправку. Не желаете ли перекусить?

Я отрицательно помотал головой.

Отворилась дверь, и в комнату с шумом влетела молодая хорошенькая девушка в джинсах и короткой майке, открывающей соблазнительный загорелый животик с не менее соблазнительным пупком. Пупок был украшен огромной булавкой.

Видно, животам в этом доме придается большое значение, отметил я про себя.

Девушка остановилась в двух шагах от меня и, посасывая пальчик, вопросительно уставилась на горбуна.

— Познакомься, душечка, — сказал коротышка, — это господин Бахметьев.

Девушка перевела взгляд на меня и вынула палец изо рта.

— Чего это он… с повязкой?.. Опять твои головорезы?.. — спросила она грубым, почти мальчишеским, голосом.

Горбун, сдерживая раздражение:

— Познакомься, дура, это Бахметьев. Известный художник…

— Художник? — зашепелявила девица, опять принявшись за палец. — Оно и видно…

— А пострадал он по собственной глупости. Не послушался старших, понимаешь, зазевался и — бах! Хорошо еще, что так… легонько. Не правда ли, Сергей Андреич? — горбун захихикал. — Вот извольте, моя непутевая дочь, — сказал он, любуясь девушкой, — Маргарита, королева Марго.

Я осторожно кивнул тяжелой головой.

— Ты его, — сказала Марго отцу, показывая на меня, — ты его уж, пожалуйста, не убивай… сразу. Я хотела бы с ним побеседовать. Художники к нам редко залетают… Последним был… этот… как его?..

— Шварц.

— Да, да, Шварц. Сема… Ужасный тип. И почему ты его отпустил, папуля?

У меня отлегло от сердца. Значит, отсюда иногда выбираются живыми. Но… Шварц?! Он-то что здесь делал? И как ему удалось улизнуть?..

— Так, почему ты его все-таки отпустил? Почему не пристрелил из одного из своих пистолетов? Я так люблю, когда ты… — девица не без приятности наморщила носик и воскликнула: — Когда ты… пах-пах!..

— Да какой же он художник! Так… обнаглевший ремесленник. Вы согласны?

Я с достоинством наклонил голову. Разве можно спорить с такой объективной и точной оценкой? Да еще при таких обстоятельствах и с таким животастым типом…

— Очень уж мне захотелось, — продолжал горбун, — чтобы Шварц написал мой портрет. Но у этого идиота поначалу так дрожали руки, что он не мог держать свои малярные принадлежности. Я ему дал успокоительного — выстрелил над ухом — и через полчаса все было готово. Можете полюбопытствовать, — и горбун повернулся в сторону большой картины в золоченой раме.