Чтение онлайн

В горле пересохло, и мне пришлось тяжело сглотнуть, прежде чем сделать это первой, но издать хоть звук я не успела.

Веки лежащего перед нами мужчины дрогнули, ресницы затрепетали. Короткое, почти неуловимое движение, за которым последовала всё та же тишина. А потом его сотрясла судорога, короткая и сильная.

Тело выгнулось и снова замерло.

Я стиснула Димку крепче, и на этот раз он ответил — сжал мою руку в ответ, едва ли не успокаивая. Улыбнулся устало и счастливо.

Только что бывший непоправимо мёртвым мужчина дёрнулся ещё раз и сделал глубокий судорожный вдох, а потом, наконец, открыл глаза.

Мне отчаянно хотелось и одновременно страшно было заглядывать в них. Говорят, в глазах покойного можно увидеть отпечаток смерти или обратной стороны.

Остался ли у него такой? Незримый, но легко считываемый след, который будет заставлять людей настороженно сторониться, опасаясь чего-то безымянного.

Мужчина приподнялся. Моргнул. Задержался взглядом на своих руках. Они были грязными, с обломанными ногтями, но красивой формы. Пошевелил пальцами.

В этом чувствовалась лёгкая неловкость, которую испытывает каждый, примеряя новый костюм.

Самый обычный, совершенно точно живой человек.

Вторая жизнь, подаренная вторым кинжалом.

Вместе с осознанием этого приходило нетерпение. Заговорить. Все-таки заглянуть в глаза и убедиться, что всё это — не мираж, не временный эффект, а самое настоящее очередное чудо.

— Получилось, — Димка прошептал это с таким чистым восторгом, что я захотела улыбнуться.

Захотела и не смогла, потому что человек тоже отреагировал. Он поднял глаза, и это были ясные серые глаза Гришки Степанова.

Полина была хороша, как сказка. Высокая, стройная, изящная, с коротким стильным каре, она могла бы украсить собой любое пространство, но строгий брючный костюм и ботинки на каблуках должны были настроить собеседника на деловой лад.

Впрочем, Гришку дела при любом раскладе волновали мало.

Он читал экскурсию по экспозиции, представленной в том зале Выставочного центра, где они стояли. Помимо Поли, его с неподдельным интересом слушали две интеллигентного вида полупрозрачные старушки.

Стянув шапку и тряхнув волосами, чтобы расправить их, я поздоровалась с ними лёгким, почти незаметным для живых кивком.

Старушки радостно закивали в ответ.

Не все мертвые научились видеть живых. Многие продолжали жить своей обычной жизнью, не подозревая, что параллельно с ними существуем мы. Не все, кто научился, пришли в восторг от новостей о том, что их время закончилось. И всё же хватало тех, кто находил в таком общении особое изысканное удовольствие.

В частности, имея возможность беспрепятственно пройти в фонды и осмотреть всё, что их интересовало, эти дамы исправно прогуливались только по залам, не пропускали ни одной выставки и слушали каждую экскурсию, как открытие.

Да и Гришка читал отлично. Он рассказывал об ушедших эпохах и давно умерших художниках так, словно знал их лично, бывал в их мастерских, являлся доверенным лицом, посвящённым в самое сокровенное.

Сообразив, что дело тут не в минутном вдохновении, а в таланте, я быстро сориентировалась и научилась смотреть на него несчастным взглядом всякий раз, когда центр изъявляли желание посетить детские группы.

Он ладил с ними идеально, как и со взрослыми.

Немного грамотного убеждения от Саши, несколько незаметно замененных документов в городском архиве, и смерть Григория Степанова превратилась в увольнение с последующим восстановлением. Феноменальное сходство так удачно подвернувшегося тела с оригиналом упростило дело донельзя — по мере того, как Гришка привыкал к нему, всё отчетливее начинала считываться знакомая мимика и манеры. Даже голос стал прежним.

Наш общий главный страх — что Наталья не примет — не оправдался, и это, вероятно, сыграло не последнюю роль. Когда он нетвердой походкой вошёл к Михалычу таким, она застыла. Увидев чужое, незнакомое лицо, она разглядывала его не меньше минуты, а потом также молча бросилась Гришке на шею.

Они поженились сразу же, как только оказались улажены все тонкости с документами.

Прощание, похороны, могила — всё, что было связано с гибелью Степанова превратилось для участников и свидетелей в мутный сон. Город сам — или по просьбе своих Наблюдателей? — подправил их воспоминания, стёр границы реальности и позволил Гришке перестроить её по своей воле.

Старолесск разрешил ему жить, и он жил — полно, радостно, наслаждаясь каждым днём.

— О, кого я вижу! — заметив меня, он прервался, махнул рукой, а потом развернулся к Полине и старушкам. — Извините, дамы я вас оставлю. Опытные руки профессионального экскурсовода надёжнее моих, а опись сама себя не сделает.

Звучало идеально — вежливо для всех, но так, чтобы не вызвать у гостьи никаких подозрений.

Поля не видела. Не слышала, не чувствовала ничего странного. Для нее Старолесск стал обычным старым городом, немного сумеречным, по-своему красивым, но не более. Да и незачем ей было знать такую правду.

Кивнув на прощание, Гришка улыбнулся и ушёл, а мы обе проводили его взглядом.

— Никогда бы не подумала, что главный хранитель провинциальной галереи может выглядеть так, — Полина заметила чуть слышно, просто констатировала факт.

Память тут же услужливо подсунула картину того, как я выбивала эту красиво очерченную челюсть.

— Степанов это Степанов.

— Правда, что с его предшественницей какая-то грязная история? Мне тут успели шепнуть, что она запила.

При одном упоминании Юльки челюсти свело уже у меня, и я сунула Полине свою шапку и сумку, чтобы удобнее было снять пальто:

— Да, она изменила мужу, а потом сильно запила. Стала закатывать безобразные скандалы. Муж подал на развод, забрал детей и теперь пытается лишить её родительских прав.

К счастью, голос прозвучал ровно, и не пришлось оправдывать неуместной интонацией неудобной в момент ответа позой.

Было ли мне жаль Юльку? Могла ли я чисто по-человечески ей посочувствовать?

Задавая себе эти вопросы раз за разом, я находила только один ответ: нет.

Крах её жизни стал местью Старолесска, его свершившейся справедливостью, с которой я в глубине души была согласна. Не только потому, что она готова была убить моего или чьего бы то ни было ещё ребёнка. Просто Юлька была предательницей. Такой же патологически трусливой предательницей, как Стас, переступившей и через собственную семью, и через все писанные и неписанные законы.