Чтение онлайн

– А вы не утерпели, настрочили хвалебный гимн Олухову!

– Нельзя было, невозможно, - отвечал тот, пожимая плечами.

"Нельзя" это, собственно, проистекало из того, что Домна Осиповна заплатила графу Хвостикову за этот некролог триста рублей.

– Но как же у вас достало духу написать, что Олухов умышленно убил себя вследствие нервного расстройства от умственных занятий?

– De mortuis aut bene, aut nihil*, - ответил граф.

______________

* О мертвых - или хорошее, или ничего (латинская поговорка).

Бегушев справедливо полагал, что Домна Осиповна вовсе не была очень огорчена смертью мужа, но что она только была напугана и истерзана последующими сценами: привозом трупа, криками и воплями Агаши, гробовщиками, целою толпой набежавшими на двор, процедурой похорон; когда же все это кончилось, она заметно успокоилась. Приезд Бегушева к Домне Осиповне удивил ее и сильно польстил ее самолюбию. Первоначально она хотела принять его и напомнить ему, как он виноват пред ней; но она предположила, что это будет неприятно одному человеку, и не сделала того; а решилась только написать письмо к Бегушеву, которое вышло приблизительно такого содержания: "Александр Иванович! Вы приезжали ко мне... благодарю вас; я никак не ожидала этого, потому что вы мне писали, что между нами все и навсегда должно быть кончено... Неужели вы потому посетили меня, что я сделалась вдовою и что вы не встретите у меня того гадкого общества, которое вас так устрашало? Александр Иванович, "как с вашим сердцем и умом быть чувства мелкого рабом"!
– приплела Домна Осиповна стих Пушкина, полагая, что он очень подходит к ее теперешнему положению...
– Вы забыли, Александр Иванович, что я женщина, и самолюбивая женщина... Любя, мы все готовы переносить от того, кому принадлежим; но когда нам скажут, что нас презирают, то что же нам другое остается делать, как не вырвать из души всякое чувство любви, хоть бы даже умереть для того пришлось. Эти немногие строки я прошу вас, как благородного человека, сохранить в совершенной тайне и забыть меня навсегда; нас разделяет теперь много пропастей, и я хотела только поблагодарить вас за прошлое, которого никогда не забуду".

Слова никогда и навсегда Домна Осиповна по два раза подчеркнула.

В письме этом Бегушева больше всего возмутила фраза Домны Осиповны: "Когда нам скажут, что нас презирают!.."

– Зачем же она лжет... Когда я говорил, что презираю ее!
– вскрикнул он один на один и как бы вопрошая стены.
– Она сама, развратная женщина, очень довольна, что освободилась от меня, а обвиняет других!..

И затем пошел и пошел все в том же тоне! Попасться к нему в эти минуты в лапы нельзя было пожелать никому; но судьба, как бы ради насмешки, подвела под его удары самых невинных людей!

Послышался звонок. Бегушеву подумалось, что не опять ли новое письмо от Домна Осиповны. Ну, тогда он решился тоже ответить ей письмецом, и письмецом хорошим. Однако никакого письма не несли.

– Кто же это приехал?
– заревел Бегушев на весь дом.

Вошел быстро Прокофий, тот даже испугался на этот раз барского голоса.

– Это к графу Хвостикову какой-то Долгов, - сказал он.

Бегушев еще более обозлился, непременно ожидая, что Долгов и к нему придет, что в самом деле через час какой-нибудь и случилось. Первый вступил в диванную своей сутуловатой и расшатанной походкой Долгов, а за ним и граф Хвостиков.

Оба они переминались и, по-видимому, чувствовали неловкость.

– Вы все хандрите, сказывал мне граф Хвостиков, - начал, наконец, Долгов.

– Зато он все веселится, - отвечал Бегушев.

По такому ответу граф Хвостиков очень хорошо понял, что большого толку не будет из того объяснения, которое он и Долгов предположили иметь с Бегушевым.

– Дело вот в чем, - продолжал Долгов, даже не слыхавший слов Бегушева.
– Я к вам с одним серьезным предложением...

Бегушев молчал.

– Согласитесь, что в России... теперь это можно сказать... время глупых увлечений печатным словом прошло... в России нет настоящей, русской газеты.

Бегушев взмахнул на Долгова глазами и проговорил:

– А какие же они у нас?.. Французские, что ли?

– Конечно, не французские, - отвечал тот, - но я хочу этим сказать, что хорошей газеты у нас нет ни одной: один издатель похож на лавочника, который сидит с своими молодцами и торгует... Другой, как флюгер, становится под ветер и каждый год меняет свое направление... Третий - какой-то поп... Четвертый в шовинизм ударился, - словом, настоящей, честной газеты нет!

– А вы думаете, что есть где-нибудь такая?
– спросил Бегушев.

– Да те же французские газеты!
– воскликнул Долгов.
– Я беру газету и понимаю, что это орган клерикалов, это - легитимистов...

Бегушев захохотал.

– Какое же вы удовольствие чувствуете от того, что сначала вам один лакей доложит об интересах своего патрона, потом другой?

– В этом выражается борьба партий.

– А что такое за благополучие партии?.. Припомните: древняя Греция пала и разрушилась по милости партий.

– Разрушиться все на свете должно, и неужели, по-вашему, Людовик Четырнадцатый, говоривший, что "L'etat c'est moi"*, лучше партий?

______________

* "Государство - это я" (франц.).

Бегушев замотал головой.

– Лучше, гораздо лучше!
– произнес он раздраженным голосом и готовый, вследствие озлобленного состояния духа, спорить против всего, что бы ему ни сказали.
– И каким образом вы, Долгов, человек умный, не поняли, что газета есть язва, гангрена нашего времени, все разъедающая и все опошляющая?

– Как гангрена?.. Что она разъела, что опошлила?
– спрашивал Долгов, пораженный удивлением.

– Она загрызла искусства!..
– начал уж кричать Бегушев.
– Потому что сделала критику невежественною и продажною; она понизила науку, стремясь к мерзейшей популярности; она путает правительства, сбивает с толку дипломатию; в странах деспотических она придавлена, застращена, в других лжива и продажна!..

Долгов, никак не ожидавший слышать от Бегушева подобного варварского мнения, тоже стал кричать:

– Но вы забываете, сколько благодеяний газета принесла человечеству!.. Она всю потаенную гадость средних веков вывела наружу!.. Она враг и обличительница всякой тирании, всякого злоупотребителя; она оглашает каждое доброе и честное дело, каждую новую мысль.

– Ни больше, ни меньше, как светоносный Аполлон, облетающий землю! подхватил насмешливо Бегушев.

– Да, Аполлон!.. Выражение очень меткое!.. Прекрасное!
– восклицал Долгов.

– Газеты, a dire vraie*, имеют свои недостатки!..
– скромно заметил граф.
– Но их надобно стараться исправить... отрицать же самую форму...