Чтение онлайн

Кочева нашел Великого князя Ярослава Всеволодовича у церкви. Тот, задрав голову, следил, как мужики крыли обгоревший купол. Татарин рукоятью плети ткнул князя в плечо. Ярослав резко обернулся, готовый достойно ответить нахалу. Но, увидев татарина, усмирил гнев.

— Не могу достойного гостя принять в своих палатах, — щека князя дернулась, — твои сородичи постарались.

Кочева кисло улыбнулся.

— Моя пришел сказать: «Хан, дай дань».

Ярослав усмехнулся:

— Ведомо, что не честить меня приехал. Но должен тебе сказать — что хошь делай, но пока ничего нет. Сам видишь, одна огарь кругом. Передай своему хану, чтоб дал время отстроиться. Людям негде голову приклонить. Все, что было, давно в сумах ваших или погорело.

Сорвался с места Кочева, точно ужаленный, пропела нагайка, и отряд умчался.

С тревогой посмотрел им вслед князь. И не зря. Не прошло и месяца, как пронесся слух, что в землях Владимирских появился большой татарский отряд. Боль сковала княжеское сердце. Ничего не оставалось, как склонить голову.

Сборы Ярослава были недолгими. Пришлось вывернуть карманы. На столе лежали подарки. Хану — золотое яйцо с каменьями. Яйцо не простое. Внутри — цыпленок, а в цыпленке еще и яичко. Все — из чистого золота. Ханшам — браслеты, бусы и ожерелья из раковин да монет. Были монеты и так, россыпью. С тяжким вздохом сгреб князь все это в кожаную кису, перевязал ремнем и подал воину:

— Будешь беречь. Довезем — быть нашим людям в радости. Утратим — не сносить нам голов своих.

— Довезем, — прогудели дружинники, гуськом выходя из княжеской времянки.

Прощаясь, присели перед дорогой. Княгиня постоянно вытирала слезы. Глаза ее выражали такую скорбь, что, казалось, она хоронит мужа живым. Отец Симеон басил:

— Ты смотри, князь, не ерихонься. Меч дубьем не перешибить.

— Так, так, батюшка, так, так, — кивала, соглашаясь, княгиня.

А тот продолжал:

— Смири свою гордыню. Умом татарву надо брать, только умом.

Князь, не мигая, смотрит на свежеструганную дверь.

— Легко сказать: смирись! А где наша русская гордость? Перед кем, скажи, отец, спину гнуть?

— Ярослав, — строго гудит Симеон, — будь осторожен. Завистливых людей развелось, как блох на блудливой собаке. Каждый норовит татарский случай в свою корысть обратить. Коль волен татарин живота лишать и властию оделять, слетятся к нему разные нечестивцы, как мухи на говно. Клеветою да лестью пытаться будут окрутить, чтоб выгоду себе поиметь. Таким, прости меня, Господи, гадам, — поп быстро крестится, — человека жизни лишить, что до ветру сходить. Прости, матушка, за слова окаянные.

По лицу Ярослава скользнула улыбка. Он посмотрел на жену, обливающуюся слезами, взял ее за руку:

— Успокойся, матушка. Ничего со мной не случится. Я не ворог себе. Да и вернуться мне надобно, город на ноги поставить. Андрею, вижу, не по плечу эта ноша, а Александру со шведами бы управиться. Вести от них идут тяжкие. Ярл Биргер силы против Александра собирает. На части рвут иноземцы Русь нашу…

Батюшка крепко сжал крест:

— Дьявол многими крутит. Увидала вражина слабость нашу, вот и задвигалась.

— Прав ты, отец. Смотри, ворогов-то сколько объявилось! Литва — и та под Смоленск пришла. Ну да ничего: вернусь, Бог даст, — посчитаемся.

— Не загадывай, тьфу, тьфу, — сплюнула княгиня.

— Пора, — Ярослав встал. — Благослови, отец, в дорогу.

…По прибытии в ханскую ставку два нукера повели князя Ярослава к хану под руки. Не поймешь басурман: то ли честь оказывают, то ли в полон берут. Всеволодович шел молча, послушно. Нукеры обвели его вокруг куста. Заставили кланяться солнцу, луне. Перед входом в ханский шатер пылали два костра. Сухие дрова горели с треском. Огонь вздымался высоко вверх, унося пепел. От этого казалось, что пламя помечено черными точками. Великий князь прошел меж кострами и склонил перед ханом голову.

— Не похоже, не похоже, — прошептал хан. Сердце возликовало, подобрело лицо. — Будешь старшим между всеми князьями в русском народе, — объявил Батый. — Теперь ханская воля точно на крыльях понесется по Руси.

Улыбнулся про себя князь. Вспомнился батюшка. «Я иду к тебе, отец!»

Аскольд проснулся только к обеду. В опочивальне он был один. Всеславна куда-то ушла. Он потянулся, но вставать не стал. Ему припомнилось вчерашнее происшествие, когда князь чуть не выпорол его плетьми.

— Я бы не дался! — сказал он сам себе.

И тотчас же мысли закрутились вокруг Василия. «Надо найти Буда. Отыскать, если жив, Кыргая. Тот все расскажет. Жаль, нет ни гроша. Половцы на деньги падкие. У князя просить не буду. А с Кыргаем потом расквитаемся. Еду завтра», — решил он.

Когда в опочивальне появилась Всеславна, ее было просто не узнать. Хозяйка — заглаживая, видать, прежнюю вину — нарядов не пожалела. Одарила сарафаном небесного цвета, расшитым серебряной нитью, и выглядывающей из-под него алой рубахой, тоже украшенной дорогим шитьем. На голове у молодицы — сорока с кичкой кумачового цвета. Очелье шито золотом.

Всеславна гляделась столь прекрасно, что Аскольд поначалу не мог выговорить ни слова. Он смотрел на жену, будто видел впервые.

— Ты что молчишь, Аскольдушка? — раздался бархатный голосок.

— Не верится, что ты… моя жена. Я опять в тебя влюбился.

— А ты разве меня разлюбил? — спросила Всеславна кокетливо.

— Ни за что! — горячо воскликнул он и, вскочив с лежанки, прижал жену к груди. — Мы никогда с тобой не расстанемся! — прошептал он. — Никогда!

— Аскольд, ты что-то задумал? — подняла она на него свои прекрасные глаза.

— Завтра я уеду, — тяжело выдохнул Аскольд. — Искать Василия.

На лицо Всеславны легла тень. Она вздохнула.

— Я не знаю, что мне делать, — призналась она. — Мне очень жаль брата, но я не хочу отпускать тебя. Я поеду с тобой.

Аскольд выпустил Всеславну из своих объятий.

— Нет, дорогая, не женское это дело — конские скачки да боевые сраженья. Что обо мне подумает князь, его дружина? Нет. Я поеду один, — голос Аскольда посуровел.

— Хорошо, милый. Но мы столько дней провели вместе в седлах! Разве я не доказала, что женщина может сражаться не хуже мужчин?