Миллионер
Шрифт:
Когда я поднялся туда, мне все стало ясно. Эта была ложа императора. Там рядом с партийным секретарем смотрели футбол председатель местного КГБ, председатель ОБХСС, начальник городской милиции, председатели горисполкома и облисполкома, самый главный местный судья и главный редактор местной газеты. Весь комплект власти в едином порыве болел за местную команду, попивая пиво и закусывая бутербродами с черной икрой. Мне стало совершенно не по себе. Я вышел через несколько минут и сел среди зрителей на трибуне.
Понятно, эти люди встречались не только на стадионе. Они вместе ходили в баню, в концерты и на спектакли местного театра, выезжали на пикники, на охоту и рыбалку. Секретарь обкома партии был местным сиятельным князем, царем и в отдельных случаях богом. А его приближенные вассалы – полными хозяевами области. Мне разрешили войти в ложу, очевидно, чтобы те могли поближе рассмотреть непонятного кооператора, который появился в области и все время выступает, что-то говорит народу, развесил плакаты в разных местах. Неужели действительно хочет попасть во власть? Но кто ему позволит! Я был в их глазах выскочкой, без карьеры комсомольского деятеля, без партийного билета в кармане, практически в их понимании не человек, а так, некое существо мужского рода, место которому в толпе.
И то, что меня поддержали комсомольцы и молодежь, не укладывалось в их головах. А у меня оказалась самая активная выборная команда. В Смоленске, Брянске и в Калуге местные союзы кооператоров тоже подключились к моей кампании. На заборах появлялись листовки, в создании которых я никакого участия не принимал – я даже не знал, кто их печатал и где их клеили. И денег, конечно, мы не платили: кому тогда это могло прийти в голову – тратить деньги на избирательную кампанию? Практически все было бесплатно: и выделение залов для выступлений, и время на радио и телевидении.
Мы тратили деньги только на переезды и гостиницы, в которых меня селили в самые лучшие номера с какой-то непонятной скидкой, узнав, что я кандидат в народные депутаты СССР. Мы активно перемещались на машинах, и, покрывая огромную территорию трех областей, я иногда встречался с избирателями по шесть-восемь раз в день.
Иллюстрацией этих встреч может послужить один из эпизодов. Однажды в городе Кирове Калужской области я попал на чугунолитейный завод, прямо на их местное партийное собрание. Зал был полон рабочих, в основном женщин. Причем все они от грязи и сажи выглядели абсолютно как негритянки: черные лица, черные руки, черная одежда…
Там было очень тяжелое производство: они вручную выливали в формы расплавленный чугун и изготавливали ванны для обычных квартир. А потом так же вручную зачищали напильниками оставшиеся после литья дефекты. И вот эти черные женщины крыли матом секретаря парторганизации за то, что им урезали норму выдачи мыла: раньше выдавали один кусок мыла раз в две недели, а теперь – один раз в месяц…
Казалось, вот-вот начнется драка, работницы кинутся и разорвут секретаря на части. Мы сидели незамеченными в последнем ряду, я, как назло, был в свежей выглаженной рубашке, а рядом секретарь горкома – чисто выбритый и в светлом костюме. Оценив обстановку, мой сопровождающий предложил шепотом тихо встать и удалиться от греха подальше. Взял меня за руку и потянул к выходу.
Но, вместо того чтобы уйти, я громко выкрикнул из-за спин собравшихся:
– Я знаю, где ваше мыло!
Несчастные, злобные женщины обернулись, увидели меня в чистой рубашке и закричали:
– Это кто там такой чистенький нашелся! Наверно, из райкома. Моются нашим мылом… А ну давай, иди сюда!
И на авансцене я сказал:
– Вы ошибаетесь! Я не из райкома! Я ваш кандидат в народные депутаты СССР Артем Тарасов!
Зал умолк. Это было уже не первое мое выступление, и с каждым разом я все лучше и ярче представлял, о чем надо говорить, что хотят слышать люди и во что они хотят верить.
Чтобы понять, почему мы так бедно живем, я начал с рассказа о письме, которое получил от ткачихи с одной из ткацких фабрик округа. Она писала примерно следующее:
«Артем Михайлович, я вас просто ненавижу! Вы, кооператоры, получаете тысячи рублей в месяц. А я, простая ткачиха, честно работаю, и не меньше, а может быть и больше, чем вы, но получаю зарплату всего 120 рублей в месяц. Разве это справедливо? Как мне на это прожить с двумя-то детьми без отца!»
Я ответил этой женщине на ее письмо:
«Уважаемая Антонина Петровна! Вы, как я узнал, в день производите двести метров ткани, по цене 100 рублей за метр! Итого за месяц больше чем на 460000 рублей продукции, если исключить выходные дни. Платят вам в день всего 4 рубля. Куда же деваются остальные деньги? Ну, пусть часть из них идет на содержание армии, на оплату сырья, заработную плату начальников и аппарата КПСС, пусть еще на налоги всякие и на оплату издержек производства, допустим, уходит целых 150 рублей в день!…»
– Вот я и хочу вас спросить, – обратился я к женщинам в зале, – куда деваются остальные деньги в день, по праву принадлежащие этой ткачихе?
В зале не раздалось ни единого звука. Все с напряжением меня слушали.
– Вашей продукцией являются чугунные ванны, которые за рубежом стоят на валюту по сто, а то и по двести долларов за штуку! Вы их выпускаете сотнями штук. Почему же вам платят копейки, которых не хватает на жизнь? Я отвечу вам на эти вопросы. Ваши законные деньги уходят в полное распоряжение центральной власти! И там они могут делать с ними все, что вздумается, совершенно безо всякой ответственности! Такая у нас система. Захочет министр оплатить поворот сибирских рек – пожалуйста, захочет построить никому не нужный БАМ – сколько угодно, оказать валютную помощь коммунистической партии на Кубе – нет вопросов! Так вот, пока вашими законно заработанными деньгами будут распоряжаться другие люди, не будет у нас ни мыла, ни сахара, ни колбасы!
Опять я вспомнил про колбасу, которая была совершенно «убийственной» темой.
– Вот я и предлагаю: освободить труд от государственной опеки! Тогда люди смогут заработать деньги. Появятся спрос и возможность производить нужные товары. Не будет никаких очередей! И никакого распределения дефицита.
В зале воцарилась абсолютная тишина, меня слушали с огромным интересом. А кончилось все тем, что женщины бросились меня обнимать:
– Родненький ты наш, мы всю свою родню, всех знакомых поднимем за тебя голосовать, ты только победи на выборах. Одна только надежда!