Чтение онлайн

— Он вышел потом в отставку и женился. Его жена родом из Германии, и они обычно проводят лето в Мальсбурге, который миссис Гартлей получила от отца. В настоящее время у них гостит Марвуд. Гартлей явился ко мне, несомненно, по его поручению, хотя постарался придать этому вид визита; его прислали прозондировать почву.

— С какой целью? Может быть, он хочет примирения?

— Напротив, он хочет развода, который в данных обстоятельствах будет не более как судебной формальностью. Зинаида носит имя мужа, но они давно расстались, и ее богатство делает ее совершенно независимой. Для нее было бы счастьем, если бы цепи были окончательно разорваны, но Марвуд ставит жесткое условие: она должна навсегда отказаться от всяких прав на своего ребенка. Это — цена ее свободы.

— И он смеет требовать этого от матери? — воскликнул возмущенный Эрвальд.

— Он полагает, что может теперь предложить ей это. Боюсь, что в Мальсбург уже дошли здешние сплетни. Зинаида очень неосторожна. Когда она отказалась от общества, всем было известно, что это делается по строгому требованию доктора; Бертрам сам всем говорил это. Но тебя она продолжала принимать, тогда как для других двери были заперты, и, разумеется, это не прошло незамеченным: о тебе и о ней говорят. Я давно намекнул бы тебе об этом, если бы не… Эльза идет! Уже?

Зоннек удивлялся не без основания. Гельмрейх не имел привычки так скоро отпускать внучку, но на этот раз она пришла по его поручению. Он требовал к себе Лотаря; пришло письмо от его издателя, и надо было ответить на него. Это было совершенно в духе бесцеремонного Гельмрейха, который, не задумываясь, распоряжался и мужем внучки, хотя знал от Эльзы, что у Лотаря гость.

Но в Бурггейме привыкли уступать больному, и Зоннек тотчас встал.

— Речь идет о последнем труде Гельмрейха, который он только что окончил, — объяснил он Эрвальду. — Писать сам он уже не может, и я взял на себя переписку с издателем. Нет, Рейнгард, не уходи; Эльза посидит с тобой. Я, вероятно, скоро вернусь.

Эрвальд после некоторого колебания уступил и снова сел; Лотарь отправился к профессору. Эльза стала прибирать книги и тетради на столе; несколько минут длилось молчание.

Наконец она спросила:

— Вы скоро собираетесь уехать?

— Через месяц, — коротко ответил Эрвальд.

— Лотарь будет скучать без вас. Я уже теперь вижу, как тяжело ему расставаться с вами.

— Наверно, не так, как мне с ним; у Лотаря есть замена, а я… еду один. Но, по крайней мере, я увидел родину, — авось тоска по ней оставит меня в покое на некоторое время.

— Родина очень гордится своим знаменитым сыном, — заметила Эльза. — Вам постоянно это доказывают.

— О, да! — На губах Эрвальда выступила жесткая, презрительная усмешка. — Почтенные кронсбергцы каждый день дают мне почувствовать мою знаменитость. Они прислали ко мне делегацию, планируют поднести адрес; недостает только, чтобы они еще при жизни воздвигли мне памятник. А прежде я считался отъявленным негодяем во всем Божьем мире. Вот как меняются времена!

Эти слова должны были звучать шутливо, но в них сквозила глубокая горечь. Эльза мельком бросила вопросительный взгляд на его лицо.

— Вы так долго скрывали, что Бурггейм ваш родной дом, — сказала она. — Я не подозревала этого…

— Когда я залез к вам ночью, — докончил он, так как она запнулась. — Меня накрыли. Вотан принял меня очень немилостиво, а его хозяйка… О, пожалуйста, не извиняйтесь! Вы были правы. Кто пробирается в чужой сад ночью, как вор, через стену, не должен удивляться, если с ним обойдутся, как с подозрительной личностью. Но теперь вы знаете, что привлекло меня сюда. Все-таки это дом, в котором я родился, хоть я и бежал из него. Верно, Лотарь давно рассказал вам, как было дело.

— Только намекнул; он, конечно, считал себя обязанным молчать.

— Тут нечего скрывать, ведь об этом говорил весь город. Вы мало сталкивались с кронсбергцами, иначе раньше услышали бы всякие ужасы про «сумасброда Рейнгарда». Мои сограждане считали меня если не самим сатаной, то во всяком случае его ближайшим родичем и давали мне это чувствовать. Они до тех пор травили меня, пока я, наконец, не ушел. Но едва ли это может интересовать вас.

— Напротив, это меня интересует.

— В самом деле?

Глаза Рейнгарда вспыхнули, встретившись с ее взглядом; она потупилась и тихо прибавила:

— Ведь вы — ближайший друг Лотаря.

— Ах, да! Ради Лотаря! — Он опять говорил холодным, насмешливым тоном. — Ну-с, эту историю недолго рассказать. Ее героем был вспыльчивый, своевольный мальчик, не желавший признавать узду. Когда растешь на полной свободе, как рос я, у отца, обожающего единственного сына, и матери, слабой и нежной, то не вырастешь кротким, а у меня и расположения к кротости не было ни малейшего; зато как я был счастлив в то золотое время детства! Когда мне было двенадцать лет, мой отец умер, и я попал под ферулу [8] почтеннейшего опекуна, родственника, жившего в Кронсберге; скоро вслед за тем к правам опекуна он присоединил еще и другие: моя мать вышла за него замуж, и он стал моим отчимом. Он вбил себе в голову, что меня нужно «обуздать», и, разумеется, пошли распри без конца.

Эльза слушала, опустив голову на руки. Это так удивительно походило на ее собственное детство. И она выросла в атмосфере любви, а потом попала «под ферулу» старика, погубившего всю ее юность бездушной строгостью и суровостью. Значит, то же самое уже происходило однажды в Бурггейме, только исход был другой.

— Мы с отчимом с самого начала объявили друг другу открытую войну, — продолжал Эрвальд. — Перемирие наступало лишь тогда, когда меня не было дома, потому что я не поддавался обузданию. У моей матери никогда не было собственной воли, она была совершенно под влиянием второго мужа; она тоже считала меня испорченным, чуть не погибшим мальчишкой. Человек, занявший место моего отца, отнял у меня и ее любовь. Когда я вернулся из университета, произошла катастрофа. Я чувствовал, что не гожусь для карьеры юриста, копающегося в пыльных документах, и объявил, что хочу отправиться в море; меня тянуло на простор. Тут произошла ужасная сцена. Мне был двадцать один год, а со мной обращались, как с капризным мальчишкой; меня бранили, мне грозили, и, наконец, отчим забылся до такой степени, что поднял на меня руку. Этого я не снес и сбил его с ног. Как это случилось — не знаю; я опомнился лишь тогда, когда он уже лежал в крови на полу, а мать, кинувшаяся к нему, бросила мне в лицо, что я несчастье, зло ее жизни. С этим напутственным благословением я получил свободу отправиться на все четыре стороны, и, когда сходил с тех старых ступеней, я знал, каково бывает на душе убийцы.

— Он… умер? — спросила Эльза, тяжело дыша.

— Нет, от этого судьба милостиво избавила меня; отчим отделался тем, что пролежал несколько недель в постели. Я получал о нем известия окольными путями, и когда узнал, что он останется жив, то опять почувствовал себя в своем праве, и ко мне вернулись прежняя сила и мужество. Это было все, чем я мог теперь располагать, но этого было достаточно.

Эльза посмотрела на энергичное лицо рассказчика; каждая черта в нем говорила о железной силе воли.