Чтение онлайн

Анька была противная, но она была своя. Что такое «своя»? Это когда силовые линии двух душ имеют одно направление.

В один прекрасный день я вдруг поняла, почему Анька перестала мне готовить. Она выполняла работу няни, а готовить еду — это отдельный труд, дополнительно оплачиваемый. Я наивно считала, что если Анька готовит для двоих, почему бы не почистить еще пару картошин на мою долю. Оказывается, пара картошин требует дополнительной оплаты. Я не догадалась. А она не говорила. Хотела, чтобы я сама пришла к этому решению, подталкивала своим поведением. Я воспринимала ее поведение как хамство и страдала. А она воспринимала мое поведение как жадность и тоже страдала, но терпела, потому что была своя и потому что любила мою внучку.

А оказывается: надо было просто сказать, и все уладилось бы за пять минут, даже за три. Боже мой… три минуты могут испортить семь лет жизни.

Я ждала, что Анька мне позвонит. Но она не звонила, а я не знала ни ее адреса, ни телефона.

Она пришла ниоткуда и испарилась в никуда.

Следующим испарился Ванька.

Ванька продал свой участок. Ходили слухи, что он задолжал и на него наехали.

За моим забором поселилась новая семейка, которая тут же принялась рубить деревья. Застучали топоры — буквально вишневый сад.

Соседи освобождали землю под картошку.

— Разве нельзя купить? — осторожно спросила я.

— Можно, — ответила жена хозяина. — Но ее нельзя есть. Вырастут вторичные половые признаки.

— Почему? — удивилась я.

— Потому что сейчас продукты генетически измененные.

Соседи жгли листья, задымляли весь простор до самого горизонта. Я задыхалась, кашляла и осторожно спрашивала:

— А что, нельзя вывозить?

— Не ссы в муку, — посоветовал хозяин. — Пыль пойдет…

Я поняла, что вывозить они не хотят. Надо нанимать грузовик, а это дорого.

Мои соседи любили компании, жрали водку, скандалили и даже дрались. Я догадалась, что хозяин — тот самый браток, которому задолжал мой прошлый сосед.

Наши собаки ругались через забор. Выкрикивали друг другу оскорбления, грызли забор в пароксизме ненависти. Однажды браток вышел с пистолетом и стрельнул моему Фоме в лапу. Фома взвыл человеческим голосом.

— Вы что? — оторопела я. — Что вы себе позволяете…

— Не ссы в муку, — мрачно сказал хозяин. — Пыль пойдет…

Я поняла, что лучше не связываться.

Приехал ветеринар и вытащил пулю из собачьей ноги. Кость оказалась цела.

Где ты, Ванька, Иван Петрович, похожий на колобка? Черт с ним, с забором. Пусть стоит как хочет, лишь бы был покой. Тишина.

Враги мои, зачем вы покинули меня?

Я скучала по своим врагам. Оказывается, враги необходимы, как микробы. В стерильной среде живое не живет.

Мой отец умер.

Позвонила Танька в десять часов утра и сказала:

— Случилось непоправимое.

Я спросила:

— Когда?

Она ответила:

— В пять утра.

— А почему ты звонишь мне в десять?

— Я хотела, чтобы ты выспалась.

Танька не отсекла меня как прежде, а пожалела. Для того, чтобы встретить такое известие, нужны силы.

Прощались в ритуальном зале крематория.

Отец лежал с закрытыми глазами с шелковым платком вокруг шеи. Он любил шейные платки вместо галстуков.

Главным в его лице были глаза — ярко-синие, хрустальные. А сейчас они были закрыты, казались маленькими, глубоко посаженными.

— Это не он… — воскликнула Танька, растерянно оглядываясь. — Не он…

На меня напал ступор, полное ощущение бессмысленности происходящего. Я боялась, что это будет заметно окружающим.

Я не плакала и понимала, что это неприлично.

Танька тоже не плакала. Она ходила вокруг гроба и ощупывала его руками. Гроб был деревянный, жесткий. Танька ужасалась, что отцу в нем будет неудобно. Хотя почему «будет». Уже неудобно.

Поминки прошли весело, если можно так сказать. Стол оказался невиданным по изобилию и по изысканности. Стояла вся еда, существующая в мире, включая черную икру, миноги, угря и жареных поросят.

Я не узнавала Таньку. Она потратила сумму с четырьмя нулями, не меньше.

Гости были голодные, ели вдохновенно. Поминали со светлой печалью.

Не было пустых формальных слов, не было похоронных штампов типа «от нас ушел…», «мы навсегда сохраним»…

Папин друг Валька Архипов (ему семьдесят лет, а он все — Валька) наклонился ко мне и сказал:

— Когда я умру, ко мне не придет столько хороших людей.

Я не знала, как реагировать.

— Ну почему? — уклончиво сказала я.

— А ты придешь?

— Приду обязательно, — пообещала я.

Я думала, Валька шутит. А он не шутил. Он знал, что это скоро случится.

Вспоминали веселые случаи из жизни отца. Я понимала, что это правильно. Отцу все равно, а людям приятно.

Моя дочь Лиза встала и произнесла речь:

— Я всегда чувствовала его поддержку. Его талант и яркость натуры не давали мне опускаться…

Когда это она собиралась опускаться? Как мало я знаю свою дочь. Она для меня всегда маленькая. А ведь она уже взрослая, со своими трещинами и пропастью, куда можно опускаться или удержаться. Бедная девочка…

Поднялся ученик отца Леня Пожидаев. Он мне всегда нравился сексуально. И сейчас нравился — сухой, гибкий, лысоватый, с красивым ртом. От него веяло умом, талантом и мужской энергией. Если бы у меня был такой муж, я бы ему никогда не изменяла. Я бы забросила свои холсты и кисти и стирала бы ему носки.