Чтение онлайн

— Звони деду сама, — предложила я.

Лиза заплакала. Плакала она некрасиво, как я. Все личико сминалось. Я посмотрела на ее смятое, родное, полудетское личико и сдалась.

— Ладно, попробую достать тебе номер.

Я позвонила на Ялтинскую киностудию. У меня там была знакомая редакторша. Я сказала:

— Инна, ты должны достать мне номер в гостинице на июнь.

— Ты послушай, что ты говоришь! Как я тебе достану номер в сезон?

— Делай что хочешь. Иди отдавайся, плати, ври. Нужен одноместный номер. Поняла?

Инна молчала. Возможно, перебирала в уме свои возможности. Потом сказала мрачно:

— Я попробую, но не обещаю.

На другой день раздался звонок из Ялты.

— Ты будешь смеяться, — сказала Инна. — Но я достала одноместный номер.

— Каким образом?

— Актер не приехал на съемку. Номер освободился.

— А почему не приехал?

— Умер.

— А-а… — Я покачала головой.

Жалко, конечно, что человек умер. Но с другой стороны — номер действительно свободен. Актер мог просто задержаться, и тогда номер бы отобрали.

— Я знала, что ты найдешь выход, — сказала я.

Это была благодарность.

Вечером этого дня позвонила Танька и без «здравствуй» сразу завопила с самой высокой ноты:

— Только пусть Лиза не вздумает жить в нашем номере…

Я хотела сказать, что Лиза не вздумает, но не могла вставить слово. Таньку прорвало, как плотину:

— У нас будет жить вдова Магамбы, ты, наверное, слышала, это директор головного института, светило. Он умер, мы не можем бросить его вдову. Мы ее пригласили в Ялту. Она дала согласие, она будет жить в нашем номере «люкс» вместе с нами. А нас и так трое. С нами едет домработница Рая. Волков не любит, когда посторонние…

Танька захлебнулась словами и закашлялась. Я воспользовалась секундной паузой и спросила:

— А откуда ты знаешь, что Лиза едет в Ялту?

Танька продолжала натужно кашлять. Она не хотела раскрывать свою агентурную сеть.

— У Лизы будет отдельный одноместный номер, — сообщила я.

Танька кашлянула еще пару раз и продолжала:

— Чемберджи так много для нас сделал, мы не можем бросить его вдову, это неудобно.

— Магамба, — поправила я.

Танька запнулась. Она перепутала: чья вдова? Я поняла, что никакой вдовы нет. Но это и не важно.

— Ты, наверное, оглохла, — сказала я. — Лиза не собирается с вами жить. У нее будет одноместный номер.

— Как? — оторопела Танька.

— Так. Я достала ей одноместный номер.

— А ты не могла бы и мне достать? Волков по ночам работает, а я смотрю телевизор. Очень неудобно…

— Пусть Волков достанет, — предложила я.

— Он ненавидит просить, унижаться… А тебе все равно.

Волков, значит, гордый. А об меня можно ноги вытирать. Мне захотелось бросить трубку, предварительно сказав ей пару слов, но мне стало жаль отца. Танька начнет ему жаловаться, накручивать его нервы на кулак, а у отца и так больное сердце. Лучше я перетерплю. От меня не убудет.

— Я подумаю, — сказала я.

Ответ размытый. Подумаю — просить или не просить. Волков, конечно, гордый, а я, получается, нерешительная. Подумаю — и ничего не буду делать. Это то же самое, что «шла бы ты…», только без скандалов и без потерь.

Танька родилась в год Лошади. Огненная лошадь. Ей надо кого-то топтать. Волкова она боится, других не достать, слишком далеко отстоят. Вне досягаемости. Остаюсь я. Я, конечно, могла бы спрятаться за своего мужа. Но муж в Америке.

В Грузии есть выражение «У патроне». Значит, без хозяина. Женщина без хозяина как бездомная собака. Любой может кинуть камень.

Лиза и вулканолог съездили в Ялту, провели там весь август, а осенью разбежались окончательно.

Вулканолог стоял на страже своих интересов и не в состоянии был думать ни о ком, кроме себя. А семья — это семь я. Нужно думать о каждом.

Однажды позвонил отец и попросил меня приехать.

— А Танька дома? — спросила я.

— Танька придет через два часа.

Я поняла, что в два часа надо уложиться.

Я приехала. Дверь открыла Раймонда — так я зову домработницу Раю. Раймонда любила показывать зубной протез, вытаскивая его изо рта, и любила напоминать:

— Я — потомственная крепостная.

— Нашла чем хвастать, — комментировала я.

Раймонда любила меня всей своей бесхитростной преданной душой, всегда угощала тостами с джемом. Танька запрещала ей скармливать продукты. Джем Раймонда приносила из дома, она сама его делала из собственной красной смородины. Это был ее личный джем.

Я, в свою очередь, задаривала ее индийскими украшениями из натуральных дешевых камней. Раймонда едва не падала в обморок от такой красоты.

Отец завел меня в кабинет и сказал:

— Муся, я приготовил завещание.

— Зачем? — спросила я.

— Я ложусь на шунтирование.

— И что?

— Операция на открытом сердце.

— Такие операции сейчас — рутина. Как аппендицит, — беспечно проговорила я, холодея внутри.

— Я понимаю. Но если что… Короче, я хочу оставить тебе дачу.

— А как же Танька? — спросила я, холодея уже не за отца, а за Таньку.

Отцовская дача на сегодняшний день с учетом земли стоит огромных денег. Танька эту дачу перестраивала, достраивала, нанимала дизайнеров, вкладывала душу.

— Танька сойдет с ума, — сказала я.

— Я завещаю ей квартиру и деньги. Ей хватит.

Квартира в тихом центре, в сталинском доме, тоже по нынешним временам тянет на миллион. Но Танька захочет и то и другое. Она захочет ВСЕ.

— Ты не умрешь никогда, — убежденно сказала я. — Ты был всегда и будешь всегда.

— Хорошо бы… — усмехнулся отец.

— А зачем тебе операция? Живешь и живи.

— Может быть инфаркт. Надо успеть до инфаркта.

Значит, Танька правильно боялась.