Чтение онлайн

два билета… Ну будьте так добры, пойдемте. Приезжает московская знаменитость. “Раймонда”. Мой любимый

балет. Не отказывайтесь…

— Нет, нет! — решительно отказался Павел Петрович. — Не могу. И… не хочу, — неожиданно добавил

он. Слишком свежо было в памяти впечатление от вчерашнего вечера, проведенного в доме Серафимы

Антоновны, слишком тяжелым и неприятным было это впечатление.

4

Только тот, кто вернулся бы в эти места после перерыва лет в восемнадцать — двадцать, сумел бы в

полной мере оценить изменения, какие произошли в институте со времени его возникновения. Были когда-то в

парке два домика да кирпичный сарай, в котором размещалась мастерская, было человек двадцать научных

сотрудников, большинство которых работало тут по совместительству, было столько же рабочих — слесарей,

литейщиков и подсобников, стояли в бревенчатой конюшне две лошади — гнедой высокий мерин да рыженькая

с белой гривой и таким же хвостом кобылка. Мерина, поскольку он был красивей и сильней, запрягали в

рессорную пролетку, на которой ездил директор; кобылкина судьба сложилась менее удачно: кобылка была

главной тягловой силой при мастерской, таскала телегу с железными тяжестями, ходила в приводе, когда не

хватало электрического тока и останавливались моторы, возила кирпичи, песок, бревна.

Куда они подевались, эти резвые институтские кони, никто, пожалуй, теперь и не припомнит. На смену

гнедому мерину незаметно пришла вороная “эмка”, а рыжую кобылку вытеснил зеленый грузовичок “газ”.

Вскоре к этому грузовичку прибавился грузовик Ярославского завода, его называли “язь”, а потом пришли сразу

два “зиса”. Тогда же и один из очередных директоров пересел с “эмки” на казавшийся в ту пору красавцем, при

легкости форм необыкновенный, огненно-красный автомобиль “зис-101”.

Парк вытаптывался, в нем появились глубокие котлованы, вокруг котлованов росли груды камня, клетки

кирпича, штабели досок и бревен, пакеты кровельного железа. Все это постепенно превращалось в

фундаменты, в стены, в перекрытия, в крыши — в новые здания. Территорию пришлось обнести бесконечным

забором; народу стало так много, что понадобились табельщицы, понадобились бюро пропусков и проходная

контора — тот домик, которым представлен сейчас институт со стороны улицы.

С началом войны институт вообще было прекратил свою деятельность, но в первой половине тысяча

девятьсот сорок второго года вновь ожил в Сибири. В его прежних помещениях стояли воинские части — то

чьи-то автобаты, то подразделения реактивных минометов, попросту “катюш”, то вдруг въехали сюда склады

военторга. Парк окончательно изуродовали — ископали вдоль и поперек под блиндажи и противоосколочные

щели, завалили банками из-под консервов и старой рухлядью, из которой лезли ржавые пружины и труха,

называемая морской травой.

Когда институт вернулся на Ладу, для сотрудников настала пора сплошных субботников и воскресников,

происходивших в любые дни недели. Об этой поре сотрудники вспоминают и по сей день не без удовольствия.

Это была пора волнующего взлета чувств, знаменовавшего собой переход от войны к мирному труду. Изящные

дамы, надев мужские сапоги и подпоясавшись веревками, охотно таскали носилки с кирпичами; мнительные

мужчины, которые в обычные времена, указывая пальцем на грудь в районе сердца, говаривали: “Шалит”, тут

безропотно орудовали лопатами, чтобы поскорее заровнять уродливые щели и ямы в парке.

Потом правительство отпустило громаднейшую сумму денег для восстановления и реконструкции

института. Развернулось строительство, начались работы по переустройству и оснащению лабораторий,

перепланировали территорию, привели в порядок парк, посадив множество новых деревьев и кустов.

Перед Павлом Петровичем институт предстал уже в виде крупного научно-исследовательского

учреждения, которое располагало всеми средствами для всеобъемлющего изучения природы и обработки

металлов на всех этапах, начиная от выплавки из руды и кончая самыми совершенными методами

электроискрового или анодно-механического резания.

Можно было бы изумляться тем, как великолепно оснащен институт оборудованием, какого отличного

качества это оборудование, Но редко кто изумлялся этим, редко кто выражал восхищение институтскими

материальными богатствами, — разве что директоры в официальных или парадных отчетах.

Удивительно наше общество. Как чуждо ему любование успехами, как не терпит оно этого любования,

как его отвергает! Вот выйдет на трибуну какой-нибудь директор или иной руководитель и начинает хвалиться

делами своего предприятия или учреждения. И то-то хорошо, и это отлично, и выросли-то, и повысили, и

увеличили — идут ослепительные цифры и факты, все великолепно, — а в зале ропот: что, мол, он там

расписывает, кому это надо! Бывает, газеты расшумятся вдруг по поводу успехов того или иного предприятия —

читатели читают и морщатся.

Что это такое — не зависть ли, не досада от того, что сосед тебя обошел? Нет, не зависть, не досада —

любовь к трезвости и деловитости. Всякая шумиха подобна дымовой завесе, которая мешает видеть