Чтение онлайн

– Почему вы отказали Экгардту в дальнейшем лечении здесь в ТСК?

– Ну, тут две причины. Первая – лечение в застенках, тем более когда оно касается психики и всего такого, это тоже по своему изощренная пытка. Это и мое мнение и мнение самого Экгардта. Вторая причина и главная – меня известили, что подследственную с таким-то номером скоро этапируют в другой ТСК, куда-то в центральные миры. До своего ареста, мой предшественник Самхейн занимался ей лично и кажется это именно он ее брал. Я не знаю что стало с самим Самхейном, но вся его деятельность, по видимому, представляет для Центра большой интерес.

– Когда ее должны были этапировать?

– Точно не знаю. Где-то на следующей неделе должен был бы прийти тюремный транспорт. Н-да, целый корабль за ней одной…

…Доктор Экгардт выглядел добродушным толстяком, таким он по сути и был. У него был редкий талант – располагать к себе людей. И может быть поэтому он входил в число не только известных на Ламаске людей, но и уважаемых. Местные власти его любили и были даже в тайне рады, что Экгардту запрещалось покидать планету. В этом мире он был единственным врачевателем души, имеющим научное звание.

С тех пор как в его клинике появилась та самая безымянная женщина из ТСК, Экгардт, что говорится, был на подъеме профессиональной деятельности. Пациентка представляла довольно сложный и нестандартный в его практике случай, ему по человечески было ее просто жаль.

– Вы не лежите, – сказал он заходя в ее палату. – Вам крайне необходим покой.

– Не могу больше, Владимир Геннадьевич, все бока отлежала. Погулять хочется, заняться чем-нибудь. Хотя конечно, после нар в моей камере, эта постель – одно удовольствие.

– Великолепно! Вы идете на поправку и мне, признаться, будет жаль с вами расставаться.

Она улыбнулась, поправляя больничную пижаму.

– Вы улыбнулись! Впервые за столько времени!

– А сколько я здесь?

– Почти месяц уже.

– Вы кудесник, Владимир Геннадьевич. За месяц побороть мой непростой недуг…

– Все благодаря последним достижениям науки. Теперь я хочу задать вам мой старый вопрос.

– Задавайте.

– Вы готовы назвать свое имя?

– Хух, – она пожала плечами, мол почему бы и нет? – Готова. Меня зовут Цинтия.

– Цинтия, – Экгардт кивнул и повел бровями.

– Что-то не так? – забеспокоилась Хельга. Ух, как ей не хотелось врать этому милому человеку! – Я говорю правду. Это мое имя.

– Ничего-ничего! Я вовсе… Просто у вас красивое имя.

– Хорошо. А когда вы мне разрешите посмотреть город?

– Хотите погулять? Это замечательно! Думаю, сегодня же это можно будет устроить.

– Правда?… А когда вы меня окончательно… того?

– Скоро, Цинтия, уже скоро. От наркозависимости вы уже избавлены. Хотя вот с вашей душой еще надо поработать, а точнее с вашей психикой. Вам ее ломали весьма умело, не гнушались применять и возбуждающие препараты, и транквилизаторы. Когда я посещал вас в ТСК, в вашей крови, помимо прочей дряни, я обнаружил амизил, который иногда применяют при невротических реакциях. Вам не раз проводили психосканирование мозга, но вот выяснилось, что кто-то заранее вам поставил психоблоки, поэтому вас так долго мордовали. И еще, я сделал одно существенное открытие, может быть вам станет легче. Я надеюсь.

– Говорите же.

– Вам, Цинтия, вживлен блок ложной памяти, причем выполнено это на таком высоком уровне, что я долгое время ни о чем не догадывался. Понять это мне помогли некоторые, с позволения сказать, неувязочки. Ваша ложная память спаяна с эмоциональными слепками, скажем так, высоких энергий. Сделано это специально для выведения вас из устойчивого психического состояния, чтобы сделать вас уязвимой и более податливой для дальнейшей над вами работы. Так вот, когда я проведу в вашей памяти грань между реальными и апокрифичными воспоминаниями, тогда я с чистым сердцем отпущу вас на все четыре стороны.

Хельга зажмурилась. Потом она открыла глаза и подошла к большому натуральному (а не стереоэкранному, как зачастую бывало во многих домах) окну с видом на лужайку, где росли странно-непривычные крючковатые псевдодеревья.

– Мне страшновато, Владимир Геннадьевич.

– Понимаю вас, Цинтия. Всегда страшно сделать открытие, что что-то в вашей жизни всего лишь фантом памяти. Так вот знайте – ваш фантом – вещь далеко неприятная.

– То есть?

– Избавившись от него, вы станете чувствовать себя намного легче. Поверьте мне.

Хельга засмотрелась на заоконный пейзаж.

– Понимаете, Владимир Геннадьевич, иногда я ощущаю себя абсолютно голой, незащищенной, выброшенной на многолюдный бульвар, где все меня рассматривают, делают замечания, обмениваются мнениями. Иногда мне кажется что я какой-то экспонат или подопытный материал… Мне не по себе, что вы знаете обо мне все, не знаю как и сказать… Это как знаешь, что кто-то копается в твоем грязном белье и знает все твои тайны, которые не желательно… – она замолчала и посмотрела на Экгардта в упор. – Вы ведь давно узнали мое имя? Так?

– Да, – признал он со вздохом.

– И некоторые другие мои имена?

– Прошу вас Цинтия, успокойтесь. У меня есть свои правила – я руководствуюсь этическими запретами. В вашем грязном белье я не копался. К тому же, я не в силах взломать то, что взломать не сумели "промывальщики" из ТСК. Да мне и не нужно это. Так что не беспокойтесь, ваше сокровенное таковым и осталось.

– Я вам верю, Владимир Геннадьевич, простите.

– Не стоит… А теперь я хочу вернуть разговор к вашему фантому.

– Валяйте.

– Погодите… постарайтесь держать себя в руках.

– Хорошо, я обещаю.

Экгардт кивнул и подошел к ней поближе.

– Вам знакомо имя "Мэк"?

Хельга в миг напряглась. Внезапная волна боли и ненависти прошла сквозь нее, вызвав секундный порыв и что-нибудь сокрушить, и спрятаться одновременно. Потом пришло, а вернее вернулось отчаяние, которое за все время ее заключения было неразлучной спутницей смертельной тоски. Хельгу охватило жгучее желание, чтобы все ее прошлое безвозвратно растворилось в забытьи. Экгардт взял ее за руки, подождал пока она успокоиться, затем спросил: