Чтение онлайн

Первые дни на поприще ночного приемщика Сергей воспринимает просто как игру, и называется она «работяга», но когда новизна поблекла, и вроде бы незачем стало доказывать и себе, и другим, что вот и он может «лямку тянуть», все равно — каждый день точно в половине девятого Сергей натягивает старье, приходит в магазин и потеет там над стеклом и железом. А если по какой-то причине он не может или не хочет (бывало и такое) идти на работу и его подменяет Николай, то Сергею весь вечер и весь следующий день неймется, словно забыл почистить зубы и умыться, — лицо какое-то помятое, и сам как помятый, дела не клеятся…

Когда его спрашивают — почему он работает, какая корысть им движет? — Сергей не может внятно ответить. Он пожимает плечами и вспоминает о зарплате — «80 рэ, как-никак», — это звучит небрежно, и Сергей невольно кривит душой. Восемьдесят рублей — все-таки сумма, она позволяет семье вздохнуть свободней.

Но не рассказывать же, в самом деле, о том, как нравится ему подходить к уже запертой стеклянной двери, расталкивать жестикулирующих, жалко и заискивающе улыбающихся мужиков, не успевших купить «жидкости», по-хозяйски стучать в стекло и, отмахиваясь от назойливых просьб — «выручи, дорогой, зарез без нее, тут без сдачи», — заходить в магазин своим человеком, здороваться, перебрасываться словами с продавщицами, которые напропалую кокетничают с ним и называют его не иначе как Серенький. Приятно помочь им что-то перенести, налить стакан соку и с удовольствием выпить, потом еще один выпить, уже другого сорта, сказать спасибо, даже не подумав платить за сок, и пройти к заведующим, и спросить о вчерашнем дне:

— Ну как, все в порядке?

— В порядке, Сереженька. Нигде не Ошибся. Ешь торт — очень вкусный.

И поскандалить с ними из-за барахлящего замка, который липнет к пальцам, когда голыми руками возишься с ним на морозе, из-за лампочки над дверью — «опять не горит», — из-за пустой тары, валяющейся перед крыльцом и загораживающей подъезд машине — «Складировать надо, а не разбрасывать где попало», из-за выемки в полу, на которой рано или поздно споткнется и рухнет пирамида, — «Учтите — платить не буду»…

Не рассказывать же, как кормит его перед работой мама, каким странным взглядом смотрит она на него; чего только нет в этом взгляде: и грусть, и усмешка, и вина, и удивление… И, конечно, любовь — никогда она не стесняется и не скрывает своей любви. И Сергея уже не раздражает ее присутствие, этот взгляд. Сергей теплее стал относиться к матери.

А может, рассказывать про шоферов, про этих крикливых и добрых людей, с которыми Сергею легко, с которыми он успел подружиться? Рассказывать о бутылке кефира, выпитой на двоих после разгрузки? Или об ощущении счастья, когда он один-одинешенек по тихой и темной улице идет домой, вдыхает морозный воздух, по давнишней привычке разглядывает себя со стороны, не обидно иронизируя, усмехаясь вспомнившейся цитате из школьного сочинения: «усталые, но довольные мы возвращались из леса»… Рассказывать об этом счастье, глубже и надежнее которого ему испытать пока не приходилось?

Странным образом стала раздваиваться его жизнь. Когда Сергей приходит на работу, когда работает, ему кажется, что он и не уходил отсюда, а так, отлучился на некоторое время — поесть, поспать, сходить в бассейн, посидеть на лекциях, почитать-помечтать. И все это лишь промежуток между двумя машинами, необходимый отдых — и только, а главное, настоящее — здесь. И наоборот, когда он просыпается утром, «затыкает» звенящий будильник, завтракает… и постепенно, с нарастающей силой вкручивается в обычнейшую повторимость каждого дня, с его лихорадочной спешкой и внутренней ленью, с набором дел и делишек, преувеличенная важность которых как бы оправдывает бестолковость дня.

Но все-таки резкая отслоенность этих двух жизней — мнимая. Может, и нет видимых точек соприкосновения, но иногда, в редкие минуты объективных оценок, Сергей замечает, что жизнь его стала свободней и проще, упорядоченней, да и вообще оправданней. Конечно, приемщик — не бог весть что, но, оказывается, и он что-то значит, ведь и от него зависит — будет ли целая улица утром пить молоко…

Одним из минусов работы было ожидание. Машина может приехать и в девять часов, и в двенадцать, и в час. Один раз приехала в третьем часу. Все зависит от грузчиков на молкомбинате. А грузчики — народ загадочный, капризный, ворчливый, гордый, подверженный настроениям. Сергей успел убедиться в этом. Если машины нет, Сергей готовит рабочее место: наводит порядок в комнате, стелет «газетку», расчищает от пустой тары подъезд к крыльцу. (Заведующие погорели все-таки: молкомбинат вдруг затребовал всю молочную тару, и обнаружилось, что ее не хватает. Ящики эти детвора растащила по всей улице — на них очень удобно кататься с ледяных горок; и весь штат магазина бегал по дворам, собирал ящики. А каждый стоит пять пятьдесят.)

Подготовив рабочее место — на это уходит десять-пятнадцать минут, ну, двадцать, если постараться, — Сергей играет с мелюзгой в хоккей. Потом мелюзга уходит спать. Сергей еще полчасика пинает какую-нибудь ледышку. Расходятся по домам заведующие, и Сергей, прощаясь, провожает взглядом туго набитые сетки, привычно задумываясь — покупают? крадут? Пожалуй, ни то, ни другое. Они — берут. Ведь он свою бутылку не крадет, не покупает, он ее берет. Забавно…

По шуму моторов пытается определить, какая из машин тормозит и заворачивает во двор. Мимо. Опять мимо. Эта?! Нет — мимо. Сергей запирается в комнате, ставит на пол четыре ящика и устраивается поудобнее, лежит, прислушивается, если удается — дремлет. Тело затекает, сквозь пальто давят железные прутья. Не лежится. Пробует читать. Не может. Это поражает Сергея — столько свободного времени, казалось бы, — читай на здоровье. Почему-то не может. Не читается — хоть режь. И мысли в голову лезут какие-то противные, мелкие, нудные, как старая картошка, ни одной — до конца. Томится и нервничает Сергей. Пробовал вспоминать стихи и сделал открытие — мало помнит стихов…

Сергей выходит во двор и, осмотревшись, плюет на дальность, на точность и просто так — от злости. Прыгает с моста — на двух ногах, на левой, на правой. На левой дальше, чем на правой. И все время поглядывает на часы. Пора. Давно уж пора быть машине.

Промаявшись так час, два, Сергей загадывает: будет стрелка вот здесь — уйду домой. Не уходит. И снова загадывает. Появляется осмысленность, ожидание конкретного — когда переместится стрелка…

«Сегодня машины не будет. Может же такое случиться. Раз в тыщу лет», — Сергей строит версии. Развивая, разматывая самые нелепые из них, он наслаждается картинами, встающими перед глазами: перепились грузчики. Вот они — в грязных робах, без шапок, лежат вповалку, храпят, обняв ящики, — всей бригадой. Директор комбината перепрыгивает через них, суетится, обещает премии, пинает, потом надевает чью-то шапку и пытается поднять ящик — плачет…

Сергей выходит на улицу. На углу стоит телефон-автомат. «Позвоню-ка, — решает Сергей, — поболтаю. Еще не спит, наверно… Ока поздно ложится.» Но, как обычно, нет двушки. Редкие прохожие, к которым хочет обратиться Сергей, ведут себя если не дико, то, по крайней мере, очень и очень странно. Женщины, например, заметив приближающуюся фигуру, резко меняют направление и переходят на другую сторону улицы, а то и просто поворачивают и бегут назад. Мужчины, чуть отпрянув, нервно бросают: «Не курю» — и тоже ускоряют шаг. А некоторые, под хмельком, подпустив поближе, пронзительно буравят взглядом и недвусмысленно цедят: «Чего, чего те, парень?»

В то, что ему нужна всего двухкопеечная монета в обмен на две по копейке, — не верят.

«Прошла бы парочка, — думает Сергей, — влюбленные — добрый народ, смелый». Но парочки не видно, и Сергей возвращается во двор, поздно уже звонить.

Да где же это чертово молоко?! Коровы бастуют — не иначе. Вот снежная полянка, стоят в колоннах, над рогами плакаты — «Даешь муравушку!», «Прекратить кнутобой!», «Хотим благоустроенные фермы!».

Сергей катается с горки. Горка не очень большая, и кататься неинтересно. А что делать? Он съезжает сидя, стоя, лежа. А вот взбираться на горку не по ступенькам, а по льду — гораздо интересней…