Чтение онлайн

Сергей поднимает бутылку, и дно ее отделяется, остается в ящике, словно бледное дистрофичное солнце, а молоко, застывшее в форме бутылки, падает на пол, раскалывается.

…А брату он скажет: «Бывай, брательник, — бодро и оживленно, потом потише: — За матерью… ну, сам понимаешь… — И снова бодро: — Бывай!»

Многие бутылки, стоящие в глубине комнаты, не лопнули, но молоко заледенело, и лед выдавил этикетки, приподнял их над горлышком. Разглядывая этикетку, Сергей размышляет — резко ли подскочила она, или поднялась постепенно?..

Полопались бутылки, стоящие в нижних ящиках, а в верхних, в основном, уцелели. Технички размазывают молочные лужи, директор обходит лужи, часто моргая и цокая языком. Сергей увлеченно рассматривает напоминающий что-то контур лужи.

— Хорошо еще, сметана во флягах пришла, а не в банках, — слышит Сергей голос мамы. Он оборачивается и видит маму, разговаривающую с Фроловной, у которой в руках счеты, и Николай стоит рядом. Сергею немного странно видеть и маму, и брата, не подозревающих о скорой разлуке; и, вместе с тем, при виде своих родных, он постепенно как бы трезвеет, ему даже хочется встряхнуть головой, как человеку проснувшемуся.

Сознание поворота в жизни, ставшее еще неопределенней, по-прежнему живо в Сергее — было бы горько лишить себя и этого сознания, компенсирующего, как ему кажется, моральной своей значительностью ущерб материальный, о котором он и думать не хочет — боится.

— Мам, я домой пойду, — говорит Сергей.

— Иди, иди, позавтракай.

Сергей уходит в противоположную от дома сторону. Он шагает медленно, стараясь попасть в ритм с остальными прохожими, и со своими мыслями, которых, собственно, и нет. И Сергей уже не вспоминает о своем решении уехать — никуда его мама не пустит, это ясно, как божий день, да и брат за такие мечты может по шее дать, запросто может, от него не убудет.

Сергей останавливается у кинотеатра и, будто шел сюда, деловито читает афишу, деловито смотрит на часы — все совпадает. Свободно покупает билет, на утренние сеансы всегда есть билеты, и только заходит в фойе — открываются двери зала. Сергей не удивлен подобной удачливостью, он воспринимает ее как должное. «Мне еще долго будет везти в мелочах», — спокойно думает он, и лишь усмехается, когда рядом с собой обнаруживает очень даже симпатичную соседку и когда вместо прокисшего, прошлогоднего, десятки раз виденного выпуска «Сибирь на экране» показывают спортивный журнал, а потом, вдобавок, новости киноэкрана, Сергей все больше и больше оттаивает, успокаивается и приходит в себя среди вроде бы мелких, но таких приятных и создающих определенный душевный уют везений.

После сеанса он выходит на улицу, идет домой и вдруг вспоминает все, и все наваливается, и так тошно ему становится, потому что вернулось это обновленным и посвежевшим, нахлынула убаюканная было боль. Ни о чем, кроме как о счетах в руках Фроловны, Сергей уже думать не может.

— Где был? — спрашивает мама.

— В кино, — отвечает Сергей.

— Что смотрел?

Сергей шарит в памяти. Название фильма исчезло, утонуло в круговерти непохожих и похожих названий.

— Про любовь, — отвечает он.

С укоризной и понимающе мама смотрит на Сергея в том смысле, что ее-то не проведешь и своего сына знает она лучше некуда. Какое тут может быть кино «про любовь», переживал, небось, где-нибудь в уголке, один, бедненький, но она, слава богу, имеет голову на плечах и материнское сердце, поэтому уличать его не станет, нет надобности.

— Иди мой руки. Обедать будем, — приказывает мама тоном, прежде за ней не замечавшимся. Видимо, тем самым она дает понять, что сегодняшнее событие, каким бы крупным оно ни было, никоим образом не ставит Сергея в особое положение несчастного или больного, со всеми вытекающими из этого привилегиями.

Сергей послушно идет мыть руки и садится за стол. Мама стоит у холодильника, спиной к столу, и Николай дурашливо и непонятно почему подмигивает Сергею.

— Картошку с маслом или со сметаной будете? — спрашивает мама.

«Хорошо, что во фляге сметана пришла», — вспоминает Сергей и говорит:

— С маслом.

— И я, — говорит Николай.

— Нарежьте хлеб, — приказывает мама.

Николай нарезает хлеб, а Сергей достает из буфета вилки. Мама раскладывает по тарелкам картофельное пюре, ставит тарелки на стол, ставит сковородку с котлетами, масленку, садится и говорит:

— Приятного аппетита, мальчики.

— Ты что?! — не вытерпев, восклицает Сергей.

— …? — прикидывается удивленная мама.

— Как там?

— А-а, — словно вспоминая о чем-то далеком и несущественном, тянет она. — Да никак. Набедокурил — ответишь.

«Хорошенькое — набедокурил», — отмечает Сергей, ждет продолжения.

— Ты ешь, ешь, — сдержанно и со значением говорит мама и кладет себе котлету. — Раньше волноваться надо было, когда я тебе указывала, а теперь, миленький, получай, что заслужил.

Сергей, понимая, что мама — хозяин положения (нечасто бывает такое), терпеливо выслушивает, жует картошку, ждет.

— Сколько можно, — вступается за брата Николай. — Расскажи, — просит он, — чего измываться?

— Когда я ем — я глух и нем, — уже сбиваясь с принятого тона, продолжает куражиться мама.

Сергей смотрит в тарелку.

— Когда получка? — спрашивает мама, прекрасно зная когда.

— Через неделю, — отвечает Сергей.

— Отдашь, — сурово говорит она и, помолчав (невыносимо долго): — Следующую тоже отдашь…

Сергей ждет. Мама молчит.

— А потом? — не выдерживает Сергей.

— Суп с котом, — шутит мама, любит она такие шутки. — Хватит с тебя, два месяца задарма поишачишь — будет наука, я предупреждала ведь…

— Сто шестьдесят, — перебивает Сергей, — а остальные?

— Про хлеб не забывай, — игнорируя вопрос, говорит мама.

Сергей впивается в хлеб и заглатывает полкраюхи — на тебе, на, только не мучай. Мама считает излишним замечать подобное хулиганство.

— А что остальные… Сметана? Цела, — отвечает мама, как бы кидая костяшками ка счетах. — Творог цел. Сырки? Что им сделается? Уцелели. Сливки? Тоже. В самом углу стояли, — и резюмирует — Погорели на двести с копейками. Сто шестьдесят отдашь, а остальные доплатят заведующие, сбросятся и доплатят.