Чтение онлайн

– Опиума.

– А-а, ясно… Вы имеете в виду известное изречение вашего пророка Маркса: «Религия есть опиум народа». Но вы вынимаете его из контекста, Санчо. Вот так же наши еретики переиначивали слова господа нашего.

– Я что-то не понимаю вас, монсеньор.

– Когда я учился в Мадриде, мне порекомендовали заглянуть в ваше священное писание. Надо же знать своего противника. Вы не помните, как Маркс защищает монашеские ордена в Англии и осуждает Генриха Восьмого?

– Конечно, нет.

– Так загляните еще раз в «Капитал». Там и речи нет ни о каком опиуме.

– Но все равно он это написал – только сейчас не помню, где.

– Да, но он это писал в девятнадцатом веке, Санчо. А в ту пору опиум не считался чем-то зловредным – лауданум применяли как успокаивающее, и только. Успокаивающее для людей богатых – для бедных он был недоступен. Значит, Маркс хотел сказать, что религия – это валиум для бедняка, и ничего больше. Словом, пусть лучше народ ходит в церковь, чем в питейное заведение. Для бедняка это несомненно лучше, чем пить такое вино. Человек ведь не может жить без чего-то успокаивающего.

– В таком случае, может, раздавим еще бутылочку?

– Скажем, полбутылочки, если хотим благополучно прибыть в Мадрид. Перебрать опиума – это тоже опасно.

– Мы еще сделаем из вас марксиста, монсеньор.

– Я там положил в ящики несколько поллитровых бутылок, чтобы заполнить углы.

Мэр пошел к машине и вернулся с полбутылкой.

– Я никогда не отрицал, что Маркс был хороший человек, – сказал отец Кихот. – Он стремился помочь беднякам, и в его смертный час это, конечно, ему зачлось.

– Ваш стакан, монсеньор.

– Я же просил вас не называть меня монсеньером.

– Тогда почему бы вам не называть меня товарищем – все лучше, чем Санчо.

– В новейшей истории, Санчо, слишком много товарищей было убито товарищами. Но я не возражаю называть вас другом. Друзья как-то меньше склонны убивать друг друга.

– А «друг» – это не будет чересчур в отношениях между католическим священником и марксистом?

– Вы же сказали несколько часов тому назад, что нас, несомненно, что-то объединяет.

– Возможно, нас объединяет пристрастие к этому ламанчскому вину, друг.

Оба чувствовали себя все раскованнее, по мере того как сгущалась темнота, и продолжали подтрунивать один над другим. Когда по шоссе проносились грузовики, их фары на секунду выхватывали из темноты две пустые бутылки и полбутылку с остатками вина.

– Вот что удивляет меня, друг мой: как это вы можете верить в совершенно несуразные вещи. К примеру, в троицу. Это же посложнее высшей математики. Можете вы объяснить мне троицу? В Саламанке не смогли.

– Могу попытаться.

– Тогда попытайтесь.

– Вы видите эти бутылки?

– Конечно.

– Две бутылки одинаковы по размеру. Вино, которое в них хранилось, было одинаковой субстанции и одного урожая. Вот вам Бог-Отец и Бог-Сын, а та полбутылка – Дух Святой. Одинаковая субстанция. Одного и того же урожая. Провести между ними грань невозможно. Кто вкусит от одной – вкусит от всех троих.

– Я никогда, даже в Саламанке, не мог понять, зачем нужен Святой Дух. Он всегда казался мне несколько лишним.

– Но мы же с вами не удовольствовались двумя бутылками, верно? Эта полбутылка дала нам необходимый дополнительный заряд жизненных сил. Без этого нам не было бы так хорошо. Быть может, у нас не хватило бы мужества продолжить наше путешествие. Даже наша дружба могла бы оборваться, не будь Святого Духа.

– Вы очень изобретательны, мой друг. Теперь я хоть начинаю понимать, как вы представляете себе троицу. Меня, учтите, вы не убедили. Я никогда в это не поверю.

Отец Кихот сидел молча, уставясь на бутылку. Мэр чиркнул спичкой, закуривая сигарету, и увидел склоненную голову своего спутника. Точно от него отлетел тот самый Святой Дух, которого он так высоко ставил.

– В чем дело, отче? – спросил мэр.

– Да простит меня господь, – сказал отец Кихот, – ибо я согрешил.

– Но это же была только шутка, отче. Наверняка ваш бог понимает шутки.

– Я повинен в ереси, – возразил отец Кихот. – Я думаю… наверное… недостоин я быть священником.

– Что же вы такое натворили?

– Я дал неверное толкование. Святой Дух во всех отношениях равен Отцу и Сыну, а я изобразил его в виде полбутылки.

– И это серьезная промашка, отче?

– Это подлежит анафеме. Это было специально осуждено, забыл, на каком соборе. Каком-то очень раннем. Возможно, на Никейском.

– Не волнуйтесь, отче. Это дело легко поправимое. Выкинем сейчас эту полбутылку и забудем о ней, а я принесу из машины полную.

– Я выпил больше, чем следовало. Если бы я столько не пил, я бы никогда, никогда не совершил такой промашки. А нет хуже греха, чем погрешить против Святого Духа.

– Забудьте об этом. Мы все сейчас исправим.

Вот как получилось, что они выпили еще бутылку. Отец Кихот успокоился, а кроме того, его глубоко тронуло сочувствие мэра. Ламанчское вино – легкое, и тем не менее обоим показалось разумным растянуться на траве и провести тут ночь, а когда взошло солнце, отец Кихот уже с улыбкой вспоминал о пережитом огорчении. Ну какой же это грех – просто легкая забывчивость и непреднамеренная оговорка. Всему виной ламанчское вино: оно в конечном счете оказалось совсем не таким легким, как они полагали.

Когда они тронулись в путь, отец Кихот сказал: – Я вчера вечером вел себя немного глупо, Санчо.

– По-моему, вы говорили очень хорошо.

– Значит, я хоть немного разъяснил вам, что такое троица?

– Разъяснили – да. Но чтоб я поверил – нет.

– В таком случае сделайте одолжение: забудьте, пожалуйста, про полбутылку! Это была ошибка, которую мне ни в коем случае не следовало допускать.

– Я буду помнить только о трех полных бутылках, мой друг.