Чтение онлайн

– Она знает, что обречена, надо бы ее оперировать.

– Гм...

Шеф рассеянно посмотрел на больную. Его лицо продолжало оставаться безучастным.

– Редкий случай. На левом легком две каверны, на правом очаг. Удобно для одновременной операции обоих легких.

Старушка испуганно посмотрела на застывшее лицо Сугуро и, как бы защищая грудь, натянула одеяло повыше. Свет лампочки не доходил до ее койки. И она, словно желая спрятаться в темный угол, сжалась в комок. Но поняв, что важные доктора говорят о ней, она несколько раз виновато поклонилась.

– Доцент Сибата просит разрешить оперировать ему.

– Так. Пусть Сугуро сделает все анализы, а потом - как вы решите...

Асаи обернулся к Сугуро.

– Приготовишь анализы.

Словно ища спасения, Сугуро посмотрел на старшую сестру Оба и на Тода, но лицо сестры было непроницаемым, а Тода отвернулся к стене.

– Надеюсь, Сугуро, все будет в порядке?

– Постараюсь, - чуть слышно ответил Сугуро.

Когда профессор, тяжело ступая, вышел в коридор, Сугуро, прислонившись к двери, тяжело вздохнул. А старушка из своего уголка продолжала смотреть на него. Словно пристыженный, он опустил глаза: только бы не увидеть этого взгляда загнанного зверька! Если ее вообще оперировать, пятьдесят шансов из ста - верная смерть. Если же оперировать сразу оба легких, что делалось здесь всего лишь дважды, - это значит просто убить ее. Но ведь все равно старухе не протянуть и шести месяцев - она так истощена.

«Сейчас такое время - все умирают: один умирает в больнице, другой гибнет под бомбами», - вспомнил Сугуро слова Тода.

После обхода палата наполнилась надрывным кашлем, больные то забивались под одеяла, словно летучие мыши, то вновь сползали с коек. И Сугуро рассеянно подумал, что если у смерти есть запах, то он именно такой, как в этой вонючей палате.

II

Тода говорил правду - люди умирали. Одни умирали в больнице, другие - во время бомбежек.

Институтская клиника находилась в восьми километрах от города, и пока ей везло - вражеские самолеты ее не замечали. Но бомбы можно было ожидать каждую ночь. Старые деревянные корпуса клиники не стали маскировать, но главное здание и железобетонный корпус факультета патологии покрыли черной краской.

С крыши главного корпуса можно было видеть, как с каждым днем уменьшается город Ф. А коричневая пустыня, возникающая на месте сгоревших домов, наоборот, все разрастается. Белые клубы пыли кружились над этой пустошью и в ветреные дни и в тихие, заволакивая густой пеленой здание универмага «Счастье», когда-то приводившего в восторг деревенского паренька Сугуро.

Больше, кажется, уже. не завывали сигналы воздушной тревоги, но в низких свинцовых облаках все время что-то тупо гудело, и иногда, словно наверстывая упущенное, оттуда раздавалось короткое, сухое стрекотание. До прошлой зимы и студенты и больные оживленно обсуждали каждый налет, как горел тот или иной район города, теперь же это никого не удивляло, люди молчали. Чужая смерть больше не волновала. Многие студенты были отправлены на заводские медпункты, на пункты первой помощи, беспорядочно рассыпанные по городу. Скоро и его, практиканта Сугуро, пошлют в армию, куда-нибудь к черту на кулички, для краткосрочного прохождения действительной службы.

К западу от города темнело море. Каждый раз, забираясь на крышу, Сугуро видел его то сверкающим и до удивления синим, то затянутым серой пеленой тумана. Всматриваясь в море, он иногда вдруг забывал и войну, и общую палату, и постоянное недоедание. Ласковая синева далеких волн навевала мечтательность. Он фантазировал: вот кончится война, и он, подобно шефу, поедет учиться в Германию и полюбит там девушку. Или думал о более реальном - как будет работать в небольшой больнице какого-нибудь захолустного городка и лечить его жителей. Может, удастся жениться на дочери влиятельного человека; тогда еще лучше - он поддержит своих стариков, которые сейчас живут в Итодзима. И Сугуро снова приходил к выводу, что обычное, скромное счастье - самое большое счастье.

В отличие от Тода Сугуро ничего не смыслил в литературе, особенно в поэзии. Он помнил одно-единственное стихотворение, которое как-то прочел ему Тода. И когда море ослепляло своею синевой, всякий раз, как ни странно, вспоминались эти стихи:

Когда плывут барашки облаков, Когда клубится легкий пар на небе, Ты, небо, тихо сыплешь хлопья белой ваты, Тихо сыплешь хлопья белой ваты...

И Сугуро чувствовал, как к его горлу подступает комок. Особенно это бывало в последние дни, когда он начал готовить свою «бабушку» к операции. Эти строки всплывали в памяти, стоило ему только подняться на крышу и взглянуть на лежавшее внизу море.

Он начал делать старухе предоперационные анализы. Почти ежедневно он таскал ее из палаты в лабораторию, чтобы сделать электрокардиограмму или взять кровь из ее сухой, превратившейся в палку руки. Каждый раз, когда он вводил ей в вену иглу, она вздрагивала всем телом. Пока еще кровь горлом у нее не шла, но как только началась подготовка к операции, у старушки поднялась температура, чего раньше не было. Она старательно исполняла все, что приказывал ей Сугуро, в надежде выздороветь, а он не мог смотреть ей в глаза.

– Скажи, почему ты согласилась на операцию?
– спросил он у нее как-то.

Старушка пробормотала что-то невнятное. Она и сама, видно, толком не знала.

– Почему, спрашиваю, согласилась?

– Да вот Сибата-сэнсэй сказал: «Иначе умрешь, лучше соглашайся».

Примерно через неделю все анализы были получены. Емкость легких старухи против ожидания оказалась большой, но лейкоцитов было мало, а сердце - очень слабое. Сугуро был почти уверен, что старуха обречена на верную смерть.

– Сэнсэй, а после операции я выздоровлю? Когда она спрашивала Сугуро вот так, напрямик,

он уклонялся от ответа; но и Сибата он тоже понимал - ведь все равно она не протянет и шести месяцев. И все же толкать несчастную на мучительную операцию было жестоко.

– Сердце у нее очень слабое, - сказал он, входя к Асаи, который вместе с доцентом Сибата тайком пили больничный спирт.
– Вряд ли операция сойдет благополучно.

– Чего ты боишься?
– ответил багровый от спирта доцент, небрежно листая анализы, принесенные Сугуро.
– Ведь резать-то буду я. Нашел о ком беспокоиться! Старуха, нищенка...

– Это его пациентка, вот он и беспокоится, - как всегда слащаво улыбнувшись, проговорил Асаи.
– Я тоже когда-то был таким.

– На этой старухе я хочу кое-что попробовать.- Сибата подошел, шатаясь, к грифельной доске и вытащил из кармана халата огрызок мела.
– Оперировать по методу Шмидта я не буду. Ты работу Коллироса читал?

– Да.

– Так вот, я хочу пойти дальше. Коллирос делал широкий разрез под верхним ребром, затем в последовательном порядке срезал четвертое, второе, третье и первое ребра. А я попробую - в соответствии с формой каверн и расположением бронхов...