Московское наречие
Шрифт:
За отведенный час Лурдес сильно накалилась. Даже включила вентилятор. Желая, наверное, сделать Тузу приятное, пропела довольно сносно по-русски: «Под крылами авиона поет зеленое море тайга. Ах, мечтаю там искупаться!»
Уже в автобусе сказала, потянувшись: «Тайга тайгой, но есть хочу до одури!» Туз не знал, как поступить с игуанами Кальи. Неловко скармливать другой женщине так трогательно для тебя испеченное. Но Лурдес принюхалась и сама залезла в карман рюкзака.
Справа поднял дымящуюся башку великий вулкан Попокатепетль, и автобус пошел на посадку. Уши закладывало, и вот за поворотом распахнулась далеко внизу огромная, подернутая рыжей мглой котловина, откуда выплескивались до самых предгорий дома мексиканской столицы.
На автобусном вокзале Лурдес крепко пожала руку: «Адьос, тайга!» И растворилась в толпе.
А Туз нашел поблизости отель «Сочикалко», десять долларов за двоих в сутки, где и разместился вместе с Буддой и монахами до завтрашнего утра. Хотя название на языке ацтеков означало поляну цветов, но пахло кукурузными лепешками да перцем чили. Ночь напролет местные путы водили в номера клиентов, и Тузу снилось, что он связан по рукам-ногам. Ни свет ни заря пробудился с тяжелой головой и занемевшими членами.
У мексиканцев с утра до двенадцати день, а позже и до самой ночи тардес, имеющий досадные смыслы – вроде запоздалый, непонятливый. Дней Туз, как правило, не видел, проживая именно в тардесе, так что в непривычное для себя время ощущал неловкость.
Наметив в уме план разговора, позвонил коллекционеру дону Пепе. «Буэ-эно!» – воскликнул нараспев женский голос, совершенно сбив с толку, поскольку это значило просто «Хорошо-о!»
Что ответить на такое утреннее поощрение, направленное явно не тебе? Ну, право, чего скажешь, когда и без того хорошо? Будто на ровном месте Туз споткнулся о невидимый порог и перешагнул только с третьей попытки, но ничего хорошего не узнал. Оказалось, что дон Пепе устроился на работу губернатором и очень редко бывает дома. «Если хотите, оставьте сообщение, я передам в Тбилиси». «Куда?» – переспросил Туз, и еще раз отчетливо услышал: «Тбилиси». «Буэно», – вымолвил он, роняя трубку.
Тбилиси не помещался в голове. От огорчения заснул. А встав к обеду, решил найти хотя бы ресторан «Сарго», куда имел послание от Кончиты. Хотелось верить, что он еще не переехал в Ташкент или Ереван.
Выйдя из отеля, показал письмо полицейскому, уминавшему осликов близ светофора, и тот отнесся к делу крайне серьезно. Вытер руки и рот. Натянул белые перчатки и выхватил из кобуры лупу. Вертел конверт и так, и эдак, рассматривал на просвет, как фальшивую банкноту, едва удерживаясь, чтобы не вскрыть. Закатывал глаза и вращался на каблуках, сверля взглядом все четыре стороны света, но, увы, ничего схожего с нужным адресом нигде не находил.
Еле отобрав письмо, Туз пустился наугад по улице Евгения, свернул на Электру, споткнулся на Лете и вскоре понял, что все улицы, включая переулки и тупики, этого района носят женские имена. Ах, как славно было идти по ним, вспоминая прожитое! Сердце защемило у парка Рая. А сколько еще улочек, по которым не гулял…
Впрочем, этот город давал простор не только эротической ностальгии, но и самообразованию. Вслед за женским начался район географии, где рядом с Ниагарским водопадом теснились Уральские горы. А далее, в литературном, за улицами Гомера, Данте и Байрона начинался длинный проспект Толстого, пересекаемый авенидой Пушкина и тенистым бульваром Бунина. Только среди художников – Боттичелли, Брейгеля, Дали, Риберы – не встретилось ни одного соотечественника.
Зато сколько наглядных пособий! Бесконечная вереница антикварных лавок, набитых русскими иконами и яйцами Филлипова, сменилась чередой мебельных магазинов. Потом двинулась шеренга автомобильных салонов, затем ванны, краны и унитазы, кондитерские-дульсерии и обувные-сапатерии. Словом, парад потребительства, в котором трудно не принять участие и сложно остановиться. На каждом шагу являлись мелкие базары-тепито, но чего там только не было, как в участке подножий на Живом переулке, – и христианского, и мусульманского, и ацтекского, и буддийского – по бросовым ценам, доступным второгоднику. Корону ацтекского правителя Монтесумы, в которую тот был одет, когда испанцы рубили ему голову, предлагали за триста песо. А ту, в которой его хоронили, отдавали за сто пятьдесят.
На этой цифре Туз понял, что у него сегодня день рождения – ровно пятьдесят. Он уже вполне согласился с утренним телефонным голосом. Действительно, хорошо и буэно! Веселый город Мехико, где слышны не только машины, но и голоса людей. Отовсюду виднелась чета вулканов – Итца и Попо, словно говорившая о вечной любви с первого взгляда. Горный воздух, будто птичья стая, залетал в долину, освежая жару. Цвели деревья, а в небе без дождя и грома сама по себе сверкала радуга. Невозможно сообразить, какое теперь время года. Да и не так уж важно – месяцем раньше юбилей или тремя позже, а хотелось отметить здесь и сейчас.
После того как ожил в талисмане камень, упавший с седьмого неба, Туз, хоть и смутно, но кое-что предвидел за пару часов до события. С утра чувствовал, что обзаведется новыми башмаками. И вот зашел в сапатерию «Индио». Покупателей было немного. Какая-то утомленно-беременная в бледно-желтом сарафане совала ногу в домашние шлепанцы.
Он быстро нашел, чего хотел, – мягкие, легкие мокасины, которые запросто, без задержек скинуть у кровати. И только примерил, как в магазин втиснулось небольшое племя индейцев, семь человек, – в перьях, луках и копьях, с расписными лицами и одним на всех барабаном судьбы. Тоже, верно, за мокасинами. Туз впервые увидел вживую да так близко потомков ацтеков мужского рода и разглядывал с открытым ртом. Но было в них что-то поддельное, будто в фильмах из восточной Германии с югославом Гойко в роли Чингачгука.
Роясь под набедренными повязками, двое направились к кассе. Точно, как в кино, вытащили потертые револьверы: «Динеро! Деньги, стобля!»
Вероятно, случился какой-то прокол во времени, настолько все замедлилось. Тузу казалось, что он уже вечность сидит на банкетке, с грустью размышляя, удастся ли поносить новые ботиночки или в них и похоронят. Оно, это чертово время, и совсем встало, когда подошел шаманского вида краснокожий и сунул ему в рот самокрутную сигарету. «Тьенес ке фумар!» – приказал с выговором, близким к русскому. Если перевести буквально – имеешь, что курить! Тут уж не откажешься. Сигарета пахла осенним костром на курьи именины и в миг одурманила. Стало до жути весело. Все смешно, а особенно как индейцы пихали деньги в барабан судьбы и натягивали мокасины.
«Порфавор, син тиротео, – забавно всхлипывала беременная. – Не стреляйте, а то рожу!»
«В рожу им! – кивал обкуренный Туз. – Дадим бой!»
Напрасно подавал он голос. Лучше бы тихо сидел. Индейцы подхватили его вместе с беременной под руки. Выволокли из магазина и затолкали в фургон с надписью «Херальдо», мрачно поджидавший у входа.
А радуга в небесах обещала, что все будет хорошо…
Освещаемый тусклой с мизинец лампочкой, фургон двигался незнамо куда. Можно было бы и затосковать, да мысли, играя в чехарду, скакали беззаботно. Хитрые ацтеки – вырубили человека, будто вентилятор, освободив от лишних тревог. Туз все соображал, но его веселило каждое слово. Как на испанском – заложник? Секуэстро – это, кажется, похищение. А заложник? Наверное, так и будет: «туз» – типичный убогий заложник. Милое словечко, точно ты леденец за щекой или сто граммов в рюмке – сейчас выпьют…