Чтение онлайн

Наконец из группы выделился один, немного менее горбатый и худой, и, сплюнув, задал мне какой-то вопрос. Остальные переминались с ноги на ногу и ждали. Я не услышал, что он спросил, потому что было довольно шумно – Боровая всегда отличалась тем, что после фестивалей возрастало число посетителей лор-кабинетов.

Тогда он подошел совсем близко, положил мне руку на плечо и закричал, прямо в ухо, потому что иначе он сам бы себя, вероятно, не услышал:

— Зачем ваши Белого покатили?

— Что? – из этой фразы я понял только слово «зачем». Ну и вопросительный знак в конце.

— Белого! Ваши! Белого! Покатили! Зачем? – спросил он.

Я до сих пор подозреваю, что, может быть, на этот вопрос и существовал некий правильный ответ и что, крикнув ему: «Потому что Белый с цыган не откатил!» или «Потому что братва ему маляву кинула!» или «Потому что двадцать восемь», — можно было избежать махача. Но все, что я сделал – это просто еще раз спросил:

— Что?

И он меня ударил – кулаком в зубы. Я покачнулся, но не упал и получил еще под дых и по голове. И вот, уже глотая пыль, щедро политую кровищей из носа, я услышал, как они подбегают со всех сторон. Кто-то бьет меня с размаху по спине так, что отдает аж в ноги. Чьи-то быстрые руки вынимают из карманов кошелек и телефон. Губы покрываются каким-то буграми, набухают и немеют, немеют… Глаз заплывает, в общем, я, прямо как в Genes for Fun, становлюсь другим человеком, значительно менее поворотливым, чем я сам. Человеком с широченными скулами, огромными губами, узкими китайскими глазками и соленым привкусом во рту.

Вот тут, где-то на грани полной бессознанки, я с удовлетворением ощутил поднимающуюся изнутри меня ненависть. Набрав в пригоршню земли, я сыпанул ею в глаза тому, кто был ближе. С оттяжечкой и удовольствием саданул ему по яйцам ногой так, что тот аж завизжал, как поросенок – крик прорвал даже грохот фестивальных басов. Со всей силы, которая еще оставалась в теле, брыкнулся куда-то в темноту, и нога попала в мягкое, хрюкнувшее от боли. Движимый пульсирующим безумием, встал на колени, готовый грызть, жрать, разрывать шеи зубами. Но нападающие уже скрылись – вот даже такого придушенного сопротивления оказалось достаточно, чтобы их напугать. Постоял так, покачиваясь на коленях, и упал на землю, ощущая, как голову изнутри разбивает камнебойный молот боли. Засмеялся, выхаркивая кровь: что за штука жизнь! Минуту назад меня чуть не арестовали, а теперь – еще чуть-чуть и вообще замочили бы. Просто так. Я потерял сознание, а когда включился, увидел над собой ноги милиционера – он озабоченно меня рассматривал, и на его лице читалось: «Нападение! Ограбление! Это же дело надо возбуждать! И это будет еще один «висяк» в нашем Советском РОВД!». Из-за забора доносились звуки того же трека, под который я вырубился.

— Парэнь, ты как? – спросил он меня, наклонившись.

Какое-то акустическое чудо позволило мне услышать его вполне разборчиво. Даже через басы.

— Хорошо, дяденька милицанер! – прокричал я ему в лицо. – Все хорошо! Не стоит беспокоиться!

— Сколько их было? Приметы помнишь?

Каждая черта его лица молила, чтобы я не помнил приметы.

— Не знаю! Со спины напали!

Он благодарно кивнул. Я улыбнулся разбитыми губами и прокричал, преодолевая тошноту:

— Спасибо за беспокойство, товарищ милицанер! Я сам справлюсь! Возвращайтесь на пост!

Милиционер вежливо махнул рукой, его лицо стало светлым, будто лик ангела.

На его поясе лихорадочно мигал красным индикатор мова-сканера. Писка сканера не было слышно из-за музыки.

На Логойке я взял такси и вскоре уже отлеживался дома. Самое смешное, что сверток с мовой бандерлоги не нашли, он все еще лежал в кармане байки, а обчистили они штаны. Листок оказался необычный: это был не фрагмент, взятый из бумажной книги, но и не обычная кустарная рукопись. Больше всего она напоминала распечатку текстового файла на казенном принтере. В шапке распечатки стоял номер – то ли копии, то ли фрагмента — «22993\СП».

Мне показалось логичным, что этот казенный наркотик не вставит, потому что его задачей было исключительно подвести меня под статью. Я думал, что тут в принципе будет не настоящая дурь, а только какое-то плацебо. Но до меня быстро дошло, что, если бы они мне передавали просто невинную бумажку с буковками, не было бы никаких оснований для возбуждения уголовного дела. Так что госнаркоконтрольский стафф должен был вштырить сильно и держать по-взрослому.

Текст на свертке был странноватым – перевод какого-то европейского средневекового фрагмента, может быть – фейк или mockumentary. Потому что написано было от имени женщины, а во время Османской империи, когда правил янычар-ага, — женщинам не то что путешествовать и приключенческие тексты писать не позволялось, они даже из дому без разрешения мужа выйти не моли. Вот что было на листке:

«Ён меў дыяментавы гадзіннік, і аздоблены дыяментамі нож, і пярсцёнак, і футра сабалінае на сабе. У другой калясцы былі дзве яе нявольніцы і яе малыя дзеці, і ўзялі мы з сабою шмат добрых страў і цукровых сіропаў для піцця вады. А я загадала свайму лёкаю, каб дзеля мяне ўзяў дзве маленькія пляшачкі віна, і каб схаваў іх у калясцы, і каб мая кадыня не бачыла. Мы былі ў садзе, а каляскі стаялі ля саду. Я пасля частавання выйшла нібыта па нешта і сказала майму лёкаю: «Дай мне адну пляшачку віна». І я выпіла яе, а другая, поўная, засталася. Але ў Стамбуле існуе забарона піць і прадаваць віно, і таму частая і строгая варта ходзіць. І наткнулася варта на наш поезд, і знайшлі яны пляшку віна, і другую, выпітую (але з вінным пахам), і пыталіся, хто гэта піў? Фурман сказаў: «Не ведаю». Пыталася варта, што гэта за белагаловыя з мужчынамі? Фурман сказаў: «Гэта яны нанялі ў мяне каляскі». Варта толькі кепска пра нас падумала, мяркуючы, што той сын Фейзула – кепскі чалавек і мы, белагаловыя, людзі распусныя і дурных паводзінаў. Дык без цырымоніі пачалі яны яго, небараку, тармасіць на вачах у маці і адабралі гадзіннік, нож, сабалінае футра, а яго цапамі ўзяліся біць, і ён пад вартаю пад арышт за тую правіну пайшоў. Гэты Фейзула быў пакаёвым пахолкам у стамбульскага янычар-агі, гэта значыць, што ён клапоціцца пра турбаны янычар-агі. А мяне выратаваў Бог ласкаю сваёю»[12].

Короче, странный сверток, хитровывернутая история его обретения, и крышу у меня от него сорвало тоже как-то странно: я весь вечер с торжественной миной телезвезды расхаживал по квартире с ощущением, что участвую в кулинарном шоу на стамбульском телевидении. Под аплодисменты невидимых телезрителей я готовил люля-кебаб, куриную шаурму и чечевичную похлебку, уверенный в том, что рассказывая по-турецки все эти анекдоты и байки, я владею умами обожествляющих меня миллионов.

Больше я на телевидение с собственной программой не попадал.

Барыга

Утомленный событиями последних двух дней, я проспал весь день до вечера. Проснулся я с голодухи – в животе урчало и завывало, будто стая котов решила разобраться, кто из них главный. Я проснулся в отличном настроении с мыслью о банановых блинчиках, которые обычно жарил себе на завтрак на арахисовом масле, но какой день – такой и завтрак. Дома не было ни бананов, ни молока, ни муки – полный голяк! Так что пришлось выскребаться за продуктами, даже не перехватив обычного утреннего чайку: что за чаек без блинчиков!

Открыв дверь, я вздрогнул от неожиданности. Дверь у меня открывается на ту самую площадку с Шишкиным и креслами, на которой Дядя Саша любит покурить по вечерам. Рядом со столиком, Шишкиным и остальными прелестностями Сан Саныча, недвижимый, как столб, стоял молодой китаец. Тип личности — Adidas Basics, одет в белую узкую рубашку Lanvin, черный галстук Lanvin, пиджак Gucci, серый плащ Paul Smith, ботинки Grenson. Сложно объяснить, почему, но у меня сразу возникло ощущение, что я его совсем недавно где-то видел. И это ощущение было иной природы, чем обычное впечатление от китайцев, которые друг от друга неотличимы – ну, вы понимаете. Меня особенно удивило, что он очевидным образом стоял тут уже давно, но на кресло не присел, а вытянулся в стойку, будто оловянный солдатик. Но что тут удивляться – это Китай! Увидев меня, он поднял голову и оттарабанил медленно, почти по слогам: — При-вет-ствую вас. С ва-ми хо-тят. Встре-ти-ть-ся. Мо-же-те ли. Про-е-хать со мной? Про-шу вас. В этой фразе не было вопросительной интонации. Каждый слог он выговаривал в разном тоне. Может быть, так ему было проще запомнить. — Куда проехать? Кто хочет встретиться? – удивился я. Он поднял палец, привлекая мое внимание, и снова начал стрельбу заученными слогами. — При-вет-ствую вас. С ва-ми хо-тят. Встре-ти-ть-ся, – он, видимо, решил, что я не понял его произношение, и поэтому на этот раз произносил громче и выразительнее, как будто это могло мне помочь понять, кто его послал и чего они от меня хотят. В конце он ускорился, будто школьник, который заканчивает чтение стихотворения наизусть: — Мо-же-те ли. Про-е-хать со мной? Про-шу вас. Стало очевидно, что он не понимает, что произносит, и его просто заставили заучить этот меседж, не объясняя его смысл. — Хорошо, хорошо! – я поднял большой палец, демонстрируя интернациональный знак согласия.