Мультики
Шрифт:
Папа вытер лицо шапкой, от растаявшего снега на щеках его остались капельки воды, подозрительно похожие на слезы.
"Товарищ старший инспектор! Разум Аркадьевич! Не наказывайте по всей строгости! Не забирайте у нас сына… Не надо Германа в колонию…" — Отец отвернулся и уткнул лицо в шапку…
Мне было жаль своего нарисованного папу. Над ним поглумились так же, как и надо мной. Мало того что назвали Хлопиком, так еще и выдумали дурацкую биографию, принудили говорить глупости, которых он никогда бы не сказал…
"Успокойтесь, — ободряюще сказал Разумовский. — Мы никуда не забираем Германа. И я, и Ольга Викторовна — мы оба против колонии!" — "Но оставить Германа без опеки все же нельзя", — закончила Ольга Викторовна.
Папа бросил рыдать в ушанку, мама тоже не плакала.
— Лица безутешных родителей осветила слабая надежда… — интриговал Разумовский.
Это "освещение надеждой" выразилось в повышенной почти фосфоресцирующей бледности их щек.
— Разум Аркадьевич предложил: "А давайте-ка лучше послушаем Германа. В Детской комнате он уже прошел первый самый главный экзамен на честность. Скажи, Герман, если мы отпустим тебя домой, хватит ли у тебя силы воли удержаться от дурного поступка?"
Мне показалось, что вопрос был обращен ко мне лично, но отвечал, конечно, нарисованный Герман.
— Мальчишка чуть ли не полминуты стоял с прикушенной губой — думал. Потом твердо сказал: "Я не уверен, Разум Аркадьевич. Я только встал на путь исправления и нуждаюсь в ваших советах и наставлениях! Нет, меня отпускать домой рановато!" — Герман выпалил это на одном дыхании, просто и искренне, отбросив все заученные фразы. Сказал и заплакал…
Вместе с плаксой пустыми неуправляемыми слезами зарыдал и я…
"Ты умница, Герман, — приобнял мальчишку Разум Аркадьевич. — В тебе уже проснулась сознательность. Правильно, что не полагаешься на свои слабые силы. Только не реви, будь мужчиной…" — и потрепал его непокорные вихры…
Чья-то незримая рука ощутимо ухватила меня за волосы и несколько раз дернула так, что я даже вскрикнул.
— Разумовский обратился к родителям: "Нам очень не хочется отрывать мальчика от семьи. Но доверить его вам — значит проявить слабость. И что самое главное — Герман это тоже понимает. Мне кажется, Герману стоит на какое-то время остаться у нас в реформатории при Детской комнате милиции № 7. Тогда всю ответственность за его перевоспитание мы берем на себя". — Ольга Викторовна покивала: "Герман должен быть под контролем, нам надо знать о каждом его шаге! И согласитесь, реформаторий — это же не колония, не спецшкола. Вы сможете его навещать здесь хоть каждый день…" — "Но лучше только по выходным, — с улыбкой вставил Разумовский. — Ваш сын уже вышел из детсадовского возраста…" — "Если Герман вернется в привычную для него обстановку, — наступала Ольга Викторовна, — кто знает, не попадет ли он снова под чье-то дурное влияние, не покатится ли по наклонной? Пусть поживет у нас. Тут все условия по высшему разряду…" — "Не хуже номера люкс в гостинице, — заверил Разумовский. — Впрочем, если вы против, мы с Ольгой Викторовной не смеем настаивать. Герман пойдет с вами. А его дело будет направлено прямиком в суд — там разберутся…"
Разумовский как бы проверял родителей на сознательность и одновременно шантажировал.
Мысленно взывал я: "Папа, мама! Не отдавайте меня, не отдавайте!" — и немой страстный крик раздувал мое горло…
"Да, ты прав, сынок, — торжественно и звучно сказал отец. — Мы поступим так, как предлагаешь ты, педагог Разум Аркадьевич и товарищ старший инспектор. Тебе лучше пожить в реформатории…" — "Так будет лучше, — печальным эхом произнесла мама. — А мы будем тебя навещать…" — "Мы по-другому и не думали!" — потер руки Разумовский.
Он страшно оживился, на бледных его щеках заиграл яблочный румянец.
"Товарищи родители, не переживайте, Герман вернется к вам новым человеком! Преображенным! Вы еще удивитесь, когда увидите, каким он парнем вырастет! О-о! Он у нас в педагогический поступит! Сам воспитателем станет и сюда на работу устроится! Да!.. Спустя много лет Герман Рымбаев придет на Пролетарскую 3 настоящим педагогом и улыбнется другим юным правонарушителям… А теперь, Герман, ты можешь обнять своих родителей!" — И мальчишка стремглав кинулся в отцовские объятия!..
Я заметил, что произошла очередная подмена с пропорциями. В жизни я был почти одного роста с папой, а на картинке почему-то едва доходил ему до груди. Диафильм сознательно сделал меня маленьким. Но мне уже было не до правдоподобия, я чувствовал, что произошло нечто куда более ужасное…
"Вот, теперь ваш Герман снова с вами, — радостно сказала Ольга Викторовна. — Теперь все будет хорошо!.." — "Разум Аркадьевич, Ольга Викторовна, а можно эту ночь и воскресенье Герман еще останется с нами? — спросил отец. — А утром в понедельник мы его приведем". — "Заодно и вещи ему соберем, одежду, и перекусить что-нибудь", — умоляюще прибавила мать.
Разумовский и Данько переглянулись.
"Лично я не возражаю, — сказал Разумовский. — Ольга Викторовна, а вы как считаете?" — "Я не против. Так даже проще. Я пока документы на него оформлю, комнату приготовлю…"
— Герман вприпрыжку подбежал к вешалке, сорвал свое пальтишко, нахлобучил шапку: "Тогда до скорого, Разум Аркадьевич!" — задорно крикнул он. — "До понедельника!" — улыбнулся воспитатель. — "Спасибо вам, — произнес отец. — За все спасибо!" — "И низкий земной вам поклон…"
Мама церемонно, с рукой, поклонилась, как солистка танцевального коллектива "Березка".
"Мы проводим вас", — предложил Разум Аркадьевич. Родители вывели Германа на крыльцо. Вслед за ними вышел Разумовский, галантно придерживая тугую дверь для Ольги Викторовны. Она, словно бурку, накинула на плечи полушубок…
Ночь в диафильме походила на новогоднюю открытку — золотой месяц в россыпи звезд, крупные, напоминающие стружки, снежные хлопья. Кирпичную стену, мусорные баки и кусты покрывали белые папахи.
— Герман вприпрыжку сбежал по ступеням крыльца. — "Осторожнее, — предупредила Ольга Викторовна. — Здесь может быть скользко". — Родители осторожно спустились вслед за сыном и крепко взяли его за руки…
Я снова поразился своей нарочито дошкольной комплекции — Герману на картинке можно было дать как десять, так и шесть лет.
Крупный план показал Разумовского, машущего рукой.
"До понедельника, Герман!.."
Родители уводили своего уменьшенного сынка, густой снег противно поскрипывал в унисон с таким же скрипучим колесиком диапроектора. За кадром звучал голос Разумовского, исполненный прощальной задушевности: